Не успел я закончить статью, как в комнату влетел сам Раул Пэруш. Это был красивый малый, имевший большой успех у женщин. Я заметил какой-то необычный блеск в его миндалевидных глазах.
— Знаете, кого вы обругали по телефону? — спросил он с места в карьер.
— Одного нахала, который требовал, чтобы я достал тебя из-под земли…
— Вы попали пальцем в небо, господин директор. Этот нахал был не кто иной, как господин Миссиану.
— Ну и что же? Я никогда с ним не разговаривал по телефону и не обязан узнавать его голос. Пусть не нахальничает.
Репортер, однако, продолжал твердить свое:
— А все-таки знаете ли вы, кого обругали?
— Теперь знаю. Ты мне уже сказал: господина Миссиану.
— Да, но знаете ли вы, какую должность занимает
— Нет. Не знаю.
— Так вот, сообщаю вам, что час тому назад господин Дику Миссиану был приведен к присяге в королевском дворце в качестве помощника министра внутренних дел в новом правительстве Гоги-Кузы. При этом вам не мешает узнать, что именно ему, господину Дику Миссиану, поручена цензура печати. Зачитать вам список нового правительства?
— Послушаем…
— Это официальный список, — торжественно подчеркнул Раул Пэруш. — Я всегда поставляю редакции самые верные сведения. Проверенные на все сто процентов. Я не караджалевский репортер Каракуди, так что можете не сомневаться…
Он сделал паузу, чтобы насладиться эффектом своего сообщения, потом продолжил:
— Вы знаете, почему так упорно разыскивал меня господин Дику Миссиану? Он хотел еще до принесения присяги вручить мне список нового кабинета, чтобы я передал его лично вам. Когда-то вы обругали господина Миссиану в газете, но он полагает, что пора забыть прошлое.
— А где он тебя все-таки нашел, господин Дику Миссиану?
— У Аллы Башкир. Он догадался позвонить маникюрше Алле Башкир. Она обслуживает нас обоих, мадемуазель Алла Башкир.
Наступил вечер. А потом наступила ночь. Узнав о новом правительстве, многие завсегдатаи бухарестских кафе весело смеялись. Потом они испугались. А испугавшись, замолчали. И вскоре кафе опустели. Еще до полуночи бухарестские кафе опустели.
Маленькая фашистская партия Гоги-Кузы, которой король поручил сформировать правительство, на последних выборах с трудом провела в парламент восемь или девять депутатов. Но эта партия, как и всякая фашистская организация, имела свои штурмовые отряды. Легионеры из «Железной гвардии» носили форменные зеленые рубашки, а штурмовики Гоги-Кузы — голубые. И вот уже через полчаса после того, как члены правительства принесли присягу, отряды головорезов в голубых рубашках начали бесчинствовать на улицах, избивать прохожих, грабить магазины. Новая власть показывала свою фашистскую природу. Ночью состоялось первое заседание нового совета министров, и он вынес постановление о закрытии всех демократических газет, за исключением той, которую издавал я; новый премьер Октавиан Гога, будучи сам поэтом, питал некоторую симпатию к моим стихам и решил пощадить мою газету.
В ту ночь я лег очень поздно и не смог заснуть. Не только из-за волнения и усталости, но и потому, что с улицы слышались выстрелы… На другой день Бухарест имел жалкий вид; как будто над городом пронесся ураган. Придя в редакцию, я узнал, что она тоже подверглась нападению фашистских молодчиков: хулиганы опрокинули столы, сломали стулья, выбросили на улицу ящики с рукописями, избили служащих и, что самое пикантное, поколотили принца Жиона, которого застали спящим в одной из редакционных комнат.
— Не смейте меня трогать, я — принц! — кричал несчастный, когда на него набросились хулиганы.
— Если ты принц, что тебе здесь надо?
Так началось правление кабинета Гоги-Кузы, которое продолжалось всего сорок дней. Первые сорок фашистских дней в Румынии.
Ночная тьма окутала окружающие поля. Ветер окреп, в лицо мне резко бьет холодом. Давно уже обсохли лошади, которым пришлось вплавь перебираться через реку. Над головой вороненое небо в белых и красных звездах. И все тяжелее дышали наши пленники, которые шли пешком, зажатые со всех сторон маленькими лошадками Гынжей. Все тяжелее дышали и лошади, которым приходилось идти по колено в грязи. И все тяжелее ворочались в моей памяти пласты воспоминаний. Я видел свое прошлое. Я встречался с ним и наяву. От этого нет и не могло быть спасения. Много раз пытался я упрятать поглубже свои воспоминания. Много раз пытался я уйти от них подальше, отказался от них, а если уж нельзя отказаться, то хотя бы забыть… Как часто я жалел о том, что молодость моя прошла. О, если б я родился только вчера! О, если б я мог снова пережить молодые годы… И провести их иначе… Но как? Как?!
