Сейчас в Проказе не было ничего от грозной, наводящей ужас на тысячи людей Про́клятой. Передо мной лежала всего лишь мертвая, жалкая, несчастная старуха.
Я выдернул нож из ее горла, вытер о скатерть. Заглянул в соседнее со столовой помещение. Там, в большой бадье, поднималось тесто. Два кота, белый и черный, безмятежно лакали молоко из мисок.
Подойдя к буфету, я выдвинул ящик и сразу же обнаружил сумку Шена, а в ней четыре костяных наконечника. Эти сокровища я, не раздумывая, присоединил к ножу. Уже собираясь уходить, увидел на полу небольшую книжицу, лишь каким-то чудом не залитую кровью Про́клятой.
Мне стало любопытно, и я поднял книжонку, отметив про себя, что она достаточно старая. Открыл на загнутой странице и увидел мелкий, разборчивый почерк:
«Думаю, все, что́ мы считаем основой магии, — Дар, «искры», плетения — не могут устоять перед ней. Конечно, сами по себе они — огромная сила, бесконечный источник возможностей и созиданий, но все равно жалко проигрывают главной силе нашего старого мира — любви. Возможно, со стороны это звучит смешно и наивно, но я прожил достаточно долго и открыл немало тайн, для того чтобы утверждать — нет ничего сильнее любви. Это самая великая магия. Она сама по себе содержит такую «искру» и такие возможности, что освоившим это чувство без остатка…»
Я посмотрел на обложку.
«Заметки на полях. Кавалар».
Хотел отбросить в сторону, но тут вспомнил, что это имя несколько раз упоминала Лаэн. Кавалар — так звали Скульптора. Возможно, моему солнцу будут интересны эти записи. Бросив на тело Проказы последний взгляд, я вышел в коридор.
— Лаэн!
Нет ответа.
Я прошел весь первый этаж насквозь, затем поднялся на второй и заглянул в каждую комнату. Не пропустил даже кладовок. Там, где обрушилась крыша, пришлось перебираться через завалы, но никого, кроме четырех мертвых слуг, найти не удалось.
Возможно, Ласку держали не в доме, а, так же как и нас, в одном из сараев? Во дворе. Я бросился вниз по лестнице. Выскочил на улицу. Конюшни догорели, а вот примыкающие к ним поля с высокой травой — пылали. Солнце сожрали тучи. Похолодало, ветер пах дымом, одуряющей горечью полыни и первым осенним дождем.
— Лаэн!
Быстро темнело и следовало поторопиться — ночью, да еще в грозу, я вряд ли смогу отыскать хоть что-то.
— Лаэн!
Я, не переставая, звал ее…
Под ноги выскочил Юми. Он поманил меня за собой:
— Вот так, собака!
Вейя, быстро перебирая четырьмя лапами, привел меня за хлев. По правую руку горела занявшаяся от построек степь. Дым ел глаза.
— Вот так, собака! — Вейя ткнул пальцем влево, заставив меня отвлечься от пожара.
Ярдах в тридцати от того места, где мы находились, застыл Шен. Он стоял по пояс в высокой полыни, повернувшись к нам спиной. Еще дальше за ним начинались невысокие холмы. Мне показалось, что на вершине одного из них кто-то стоит, но когда я присмотрелся получше, никого не увидел.
— Вот так, собака! — повторил Юми, и, подчиняясь какому-то наитию, я направился к Целителю.
С каждым шагом я шел все быстрее, затем побежал. Мальчишка заметил меня и направился навстречу. Когда мы поравнялись, я хотел спросить про Лаэн, но, бросив взгляд на его лицо, осекся.
Мое сердце остановилось.
— Что? — спросил я и не узнал собственного голоса.
Он не посмел поднять глаза. Его губы дрожали. Казалось, еще немного, и он заплачет.
— Ну?!
— Нэсс… Только успокойся… Тебе… — промямлил он.
— Да говори же, забери тебя Бездна!!! — во весь голос заорал я.
— Не стоит идти туда… Ни к чему тебе видеть…
Больше не слушая его, я ринулся вперед. Лаэн лежала на небольшом выгоревшем пятачке. Руки ее были сожжены до костей. Лицо — бескровное и неподвижное. Глаза закрыты. На краткое мгновение меня охватила отчаянная надежда, что она всего лишь потеряла сознание.
Я упал перед ней на колени, дотронулся до жилки на шее, и мертвенный холод ее кожи обжег меня сильнее, чем ненависть всего мира. Она не дышала. И сердце тоже не билось.
— Она мертва, Нэсс. — Шен озвучил то, что с таким упорством я гнал от себя — правду. — Мне… Можешь не верить… но мне и вправду… и вправду безумно жаль, что все так закончилось.
— Помоги мне! Сделай что-нибудь! Ты же Целитель!
Он вздрогнул, словно я обвинил его в преступлении, и съежился:
— Думаешь, я не пытался? Можно вылечить болезнь, но нельзя вернуть жизнь. Я не умею этого делать. Прости.
Я кивнул, и мое горло перехватило стальными тисками. На глаза навернулись предательские слезы, а налетевший порыв ветра дохнул невыносимой полынной горечью. Я поймал его. Поймал за хвост. И за это с меня взяли страшную плату.
— «Дева»! — внезапно осенило меня.
— Что? — не понял Шен.
— «Дева»! Понимаешь?! В колоде Йуолы не было «Девы»! Она еще тогда пыталась мне сказать, а я не понял! «Дева», малыш! Там не было «Девы»! Это была карта Лаэн! Понимаешь?!
Он смотрел на меня, точно на сумасшедшего, а я стал хохотать. А затем, больше не имея сил сдерживаться, обнял мое солнце и зарыдал.
