В тот вечер мы проговорили с тобой допоздна; наш тяжелый разговор и совпавшая с ним по времени резкая перемена в моем состоянии, проявившаяся со всей очевидностью уже на следующее утро, нанесли моему состарившемуся сердцу серьезную рану. Лишь через какое-то время, когда даже воспоминания о нашем разговоре утратили прежнюю яркость, произошедшее представилось мне наконец отчетливо, во всех деталях, и вот, нынче вечером, спустя почти год после тех событий, сидя в том же горном доме, перед тем же камином, я вновь раскрываю тетрадь, которую некогда готова была сжечь, но в этот раз я твердо намерена искупить свои проступки: с нетерпением ожидая приближения последнего часа, я тревожу уснувшие чувства и начинаю старательно, не кривя душой, излагать то, что произошло.
Ты неподвижно сидела у камина и, когда я подошла, ничего мне не сказала, только бросила в мою сторону напряженный и как будто разгневанный взгляд. Я тоже молчала, словно мы виделись с тобой не далее как вчера; придвинула к твоему креслу еще одно и тихо села. По твоему виду я сразу поняла, что ты страдаешь. Как бы мне хотелось обратиться к тебе со словами, которых жаждала твоя душа! Но взгляд твой был холоден, и готовые сорваться слова застыли у меня на губах. Я даже не решилась напрямую спросить у тебя, почему ты так внезапно приехала из Токио в деревню. А ты, похоже, не собиралась ничего объяснять, ожидая, пока вопрос этот прояснится сам собою. В конце концов мы обменялись парой фраз касательно обитателей Дзосигая и снова замолчали, словно это было нашим обыкновенным вечерним занятием – сидеть друг подле друга и в тишине любоваться на огонь.
Начало смеркаться. Однако ни одна из нас не поднялась, чтобы зажечь свет, – мы все так же сидели перед камином. По мере того как за окном темнело, отблески огня на твоем молчаливом лице становились как будто ярче. Черты же твои казались все бесстрастнее. Но чем далее, тем увереннее я угадывала в скользящих по ним отсветах колеблющегося пламени трепетание твоего сердца.
За ужином – очень скромным, как все в нашем горном коттедже, – мы по-прежнему почти не говорили друг с другом, и лишь много позже, после возвращения к камину, между нами состоялся разговор. Ты временами прикрывала глаза и выглядела ужасно усталой и сонной, но голос твой иногда взвивался до пронзительных высот, хотя ты и старалась его приглушать, не желая, очевидно, чтобы нас услышал слуга. Я уже смутно догадывалась, о чем пойдет речь, и оказалась права: ты заговорила о брачном предложении. Твоя тетя из Таканавы[72] по просьбе третьих лиц уже не единожды передавала адресованные тебе предложения руки и сердца – все исключительно неподходящие. Нынешним летом она вновь обратилась ко мне от имени нового кандидата, но это случилось как раз в то время, когда в Пекине скончался Мори-сан, поэтому я оказалась не в состоянии спокойно ее выслушать. Однако она не отступалась – назойливо возвращалась к теме снова и снова, так что под конец мне это страшно надоело и я ответила, что вопрос о браке предоставляю решать самой дочери. В августе, поменявшись со мной местами, ты появилась в Токио, и тетка, узнав о твоем приезде, незамедлительно обратилась с брачным предложением к тебе напрямую. Похоже, моя отговорка, дескать, в вопросе о замужестве я всецело полагаюсь на твое собственное мнение, в ее изложении странным образом обернулась упреком в твой адрес: получалось, будто даже я считаю, что все предложения, делавшиеся тебе ранее, были отклонены исключительно из твоей личной прихоти. Я, разумеется, не вкладывала в свои слова подобного смысла, и ты, казалось бы, должна была это понимать. Тем не менее выведенная из себя внезапным заявлением тетушки, ты, судя по всему, усмотрела в моих безобидных словах попытку оклеветать тебя. По крайней мере, из того, как ты вела теперь разговор со мной, можно было понять, что они послужили одной из причин твоего недовольства…
Посреди нашего диалога ты неожиданно подняла на меня серьезное, напряженное лицо.
– Матушка, а что вы в действительности думаете по этому поводу?
– Что сказать? Мне сложно судить. Вопрос касается, прежде всего, тебя, – начала я несмело, как отвечала всякий раз, когда чувствовала, что ты не в настроении, но, споткнувшись, оборвала себя на полуслове. Нет, я не буду больше вести себя так, словно пытаюсь от тебя сбежать: сегодня вечером я непременно хочу услышать от тебя то, что ты на самом деле имеешь мне сообщить; и сама стану без утайки говорить о том, что обязательно должна тебе высказать. Я приготовилась безропотно и стойко сносить любые, самые жестокие удары с твоей стороны. Поэтому, мысленно подстегивая себя, уверенным тоном продолжила: – И все же я скажу, что думаю об этом предложении на самом деле. Человек, который к тебе сватается, конечно, единственный сын у своей матери, но то, что он до сих пор покорно живет с ней вдвоем и все еще не женат, вызывает беспокойство. Судя по рассказам, он во всем следует ее воле!
