Дневник я впервые прочитала в свой следующий приезд, когда выбралась в О, чтобы привести в порядок остававшиеся в коттедже вещи. К тому моменту прошло еще около полугода, не больше, но я уже в полной мере осознала, что будущность меня ожидает – как и предчувствовала матушка – тяжелая. Первый раз я взяла эту тетрадь в руки, движимая отчасти тоской по маме, отчасти – чувством вины перед самой собою, но стоило мне приступить к чтению, как я словно превратилась в описанную на ее страницах девочку: каждое материнское слово по-прежнему вызывало во мне безотчетный протест. Я до сих пор не могла принять и признать мать такой, какой она представала в дневнике. «Матушка, вы написали, что я вас избегала, но это вы домыслили сами. Вывели из образа несчастной дочери, который существовал лишь в вашем воображении. Никогда я так не мучилась, никогда не изводила себя из-за подобных вещей…»
Так я, сама того не желая, мысленно взывала к матери и не раз порывалась отложить дневник в сторону, но в итоге все-таки дочитала его до конца. Хотя даже после этого близкое к негодованию чувство, переполнявшее меня с того самого момента, как я принялась за чтение, не утихло.
Как бы то ни было, я с удивлением обнаружила, что незаметно для себя пришла с дневником в руках к высокому вязу, под которым матушка ждала меня в то утро позапрошлой осенью, когда ее настиг первый приступ болезни. Весна только начиналась, и вяз стоял совершенно голый. Лишь сделанная когда-то из бревна-кругляка скамья, уже рассыпающаяся, по-прежнему занимала свое место.
Мысль пришла в ту секунду, когда я увидела наполовину развалившуюся мамину скамью. Необъяснимое душевное единение с мамой, которое я испытала, дочитав дневник до конца, и одновременно вызванная этой близостью неприязнь, почти ненависть, неожиданно подсказали мне решение: я закопаю мамин дневник тут же, под деревом, не медля ни минуты…
«Все-таки это Наоко-сан», – Цудзуки Акира непроизвольно остановился и оглянулся назад.
Пока они двигались навстречу друг другу, он все гадал, Наоко-сан перед ним или нет, но стоило им разминуться, как к нему вдруг пришла уверенность: это она.
Акира замер посреди оживленной улицы, провожая взглядом успевшие заметно удалиться фигуры – женщину в белом пальто и ее спутника, скорее всего мужа. И тут вдруг женщина, видимо осознав наконец, что прошла мимо кого-то из давних знакомых, обернулась. Ее супруг, следуя поданному примеру, тоже слегка повернул голову. В ту же секунду один из прохожих нечаянно толкнул долговязого Акиру, растерянно застывшего на дороге, и тот потерял равновесие. Когда он снова твердо встал на ноги, занимавшая его пара уже скрылась в толпе.
После долгой разлуки Наоко поразила Акиру худобой. Кутаясь в белое шерстяное пальто, она быстро, не глядя по сторонам, шла вперед, погруженная в свои мысли, и не проявляла, похоже, ни малейшего интереса к шагавшему рядом невысокому – ниже ее – супругу. Один раз тот, кажется, надумал что-то ей сказать, но она лишь глянула мельком в его сторону и усмехнулась. Когда Акира приметил эту пару в людском потоке, двигавшемся ему навстречу, и подумал, что женщина очень похожа на Наоко-сан, сердце у него в груди неожиданно забилось чаще. Он шагал, не сводя глаз с женщины в белом пальто, и в какой-то момент она тоже мельком глянула на него с сомнением. Однако взгляд ее оставался пустым: видимо, она посмотрела в его сторону невзначай и не успела ничего понять. Тем не менее Акира, не в силах выдержать этот устремленный в пространство взгляд, невольно потупился. После чего отвернулся ненадолго, а она в это время прошла рядом, не обратив на него никакого внимания, и проследовала в компании мужа дальше…
Акира продолжил путь в противоположную от пары сторону, но сделал это словно по принуждению: казалось, он резко перестал понимать, зачем ему потребовалось идти в этом направлении. Движение в людском потоке как будто внезапно лишилось для него смысла. Обычно, выходя из архитектурного бюро, в котором работал, он не спешил сразу возвращаться в Огикубо[73], где снимал жилье, а по нескольку часов безо всякого дела толкался среди заполнявших Гиндзу людей – до сих пор такое времяпровождение вовсе не казалось ему бесцельным, а вот теперь, похоже, безвозвратно утратило всякую ценность.
На квартал опустился мартовский вечер, холодный и пасмурный.
«Наоко-сан выглядела не слишком-то счастливой, – размышлял Акира, поворачивая к станции Юракутё. – Впрочем, зря я, наверное, так беспардонно сужу о подобных вещах, как-то это неправильно. Словно чужое несчастье меня забавляет…»
Закончив прошлой весной архитектурный факультет частного университета, Цудзуки Акира устроился работать в одно проектное бюро. Он ежедневно проделывал путь от съемного угла в Огикубо до пятого этажа офисного здания в Гиндзе, где располагалось бюро, и прилежно принимался за чертежи больниц и культурно-досуговых центров. За минувший год ему не раз случалось погружаться в работу с головой, но никогда еще не было такого, чтобы она доставляла ему неподдельное удовольствие.
