Смеркалось быстро. За считаные минуты наступили сумерки.
Я удивлённо присвистнула: деревня словно вымерла. Не бегают чумазые дети, играя в разбойников; не сидят старушки на лавочке, щёлкая семечки и перемывая соседям косточки; не шатаются подвыпившие мужики… В каждом доме двери заперты на засов, ставни плотно закрыты. И стоит жуткая, неправдоподобная тишина.
Я нахмурилась – что за бесовщина? – и требовательно постучала в первый попавшийся дом. Дверь не открыли.
– Кого там леший в таку пору принёс? – раздался раздражённый мужской голос.
– Я…это… – от такого гостеприимства немного растерялась. – Мне бы переночевать.
– Места нет, – отрезал голос.
– Но…
– Сказано тебе, гуляй отседова! Зараз ось пса спущу, порвэ тэбэ як отой Тузик ганчирку!
Мама! Я собак боюсь! Но не под забором же ночевать.
– А может, подскажете хоть, где у вас тут постоялый двор или…
Договорить я не успела, меня перебил усталый женский голос.
– Идите на край села, увидите дом на отшибе – там знахарка наша живёт, она пустит.
– Спасибо…большое, – процедила я и, еле удержавшись от соблазна пнуть ногой ни в чём не повинную дверь, отправилась на поиски знахарки.
Я уже успела немного отойти, как вдруг услышала тихий скрип открывающейся калитки. Я с надеждой обернулась. Может, хозяева передумали? На край села идти ох как не хочется. От того, что я увидела, мне стало как-то уж слишком нехорошо. Хозяева не передумали. Они решили убедиться, что непрошенная и довольно настырная гостья убралась восвояси. Людьми они оказались добросовестными и для достижения пущего эффекта отпугивания меня от дома спустили-таки собачку. Я выругалась такими словами, коих от себя не ожидала, и дала стрекача, поднимая тучи пыли. Собачка проводила меня до середины села и с чувством выполненного долга ехидно полаяла вслед. Пытать счастье в других домах я не рискнула – а ну как тут все со стрелой в голове?! – и, переведя дух, поплелась к знахарке.
Дом я увидела сразу. С замиранием сердца постучала…
Я оказалась в уютной комнатушке. От специфического запаха многочисленных травок засвербело в носу. Я пару раз чихнула.
Со знахаркой мы быстро поладили. Чара жила одна, и очень обрадовалась подвернувшейся компании. Не то чтобы ей не нравилось обретаться в одиночестве, но иногда делалось скучно. Деревенские жители её уважали, но и побаивались, поэтому друзей не было. Зато работа всегда находилась: у кого роды принять, кого от похмелья избавить, где скотину подлечить.
Мы проговорили около получаса, а потом Чара всё-таки вспомнила, что является непосредственно хозяйкой, а я гостьей, и плюхнула на стол огромную миску с пирожками, смущённо сказав:
– Вчерашние, но ещё вкусные.
Мне было решительно всё равно, что есть, главное, чтоб жевалось и глоталось без проблем.
– Чара, а какое сегодня число? – насытившись и откинувшись на спинку стула, спросила я.
Знахарка задумалась, загибая пальцы и беззвучно шевеля губами.
– Двадцать второе. А что?
Я чуть не взвыла. Ничего особенного, кроме моего дня рождения. Для начала, я вообще о нём забыла! И потом, вместо того, чтобы в роскошном платье веселиться на званом ужине с десятком-другим кавалеров; вместо того, чтобы принимать подарки и поздравления; вместо того, чтобы ловить восхищённые взгляды воздыхателей и завистливые – подруг (ещё не известно, что приятней!)… Вместо всего вышеперечисленного я, в ужасной одежде, встречаю своё совершеннолетие в чужом доме и трескаю вчерашние пирожки! А самое невероятное, что мне это начинает нравиться! Наверное, прав был папочка, когда сказал, что ненормальная у него дочь выросла…
