— Это ваш корабль? — спросила Энн, кивая на бухту, где на рейде виднелся «Стрелец».
— Энн, любите ли вы меня?
— Кто же любит своего мужа! Зачем вам знать! Что вы делаете, не целуйте меня, здесь же святое место… идемте отсюда. Вы хотите видеть своего сына?
— Я уже видел его! — закричал Сибирцев.
— Где?
Когда корабль бросил якорь в гавани Гонконга, Пушкин и Сибирцев отправились к капитану над портом. Выйдя из управления, они решили пройтись по новому бульвару над морем, соблазнившись цветочными аллеями и линиями магазинов по другую сторону улицы.
«В этом месте, пожалуйста, держите своих собак на поводках», — бросилась в глаза надпись у грядки пышных кустов с разноцветными азалиями. Тут же росли цветы мар пацифико — Алексей видел их в Японии. Название означает — тихий океан.
Рослая китаянка с белоснежным лицом и яркими губами, сама в расцвете молодости, что-то объясняла гулявшим с ней двум маленьким мальчикам. Офицеры невольно остановились, залюбовавшись живописной группой и молодой счастливой матерью. За грядкой азалий находился ее телохранитель. Он доброжелательно поглядывал на моряков иностранного флота, приостановившихся у подзащитных.
Вдруг кто-то тронул Сибирцева за руку. Алексей вздрогнул от неожиданности, прикосновение было нежным и ласковым. Около него стоял русый мальчик, прильнув лицом к его руке. Двое его братьев были вылитыми китайцами, а он — белокурый со светлыми глазами…
— Как тебя зовут?
Мальчик не понимал по-английски. У Алексея сердце облилось кровью. Откуда он и что с ним будет, если когда-нибудь начнется резня европейцев? Вспомнилось, как свирепый коммодор Эллиот говорил про своего сына от китаянки: «Из-за него мне не дают адмирала».
Мать смотрела на Сибирцева, улыбаясь. Он спросил мальчика по-китайски.
— Папа! — ласкаясь щекой о руку, сказал мальчик.
Офицеры почтительно простились. Мальчик пошел за ними. Китаянка подбежала, извинилась и взяла мальчика на руки. Он не плакал.
— Я подумал, что охотно взял бы его к себе. Ни по-французски, ни по-английски он не говорит. Только по-китайски. «Он — китаец», — сказала мать.
…Алексей вспомнил мистера Вунга, встречу в море и рассказы, что у Эдуарда Вунга растет белокурый мальчик, любимый внук Вунга-старшего, что отец им так мало озабочен… Все время занят политикой.
— Я понял, что это мальчик из семьи Вунга. Я только от вас узнал, что это мой сын.
— Идемте.
— Куда же? — спросил Алексей.
— Не здесь же. — оглядела она вершину готического храма. — Я и так отдала жизнь церкви и нравственности. Там твой корабль? — повторила она, показывая на гавань.
— Да.
— В Японии в храме Гёкусенди, где вы жили, я читала манускрипт, написанный китайскими иероглифами священником храма о первых американках, приехавших со своими мужьями в их страну. Американцы продавали виски и разные товары. В рукописи упоминается твое имя, Алексей, как ты танцевал с американками, а с одной из них, самой молоденькой, после танцев на балу в храме выходил в сад и целовал ее среди цветущих грядок адисая. Японские шпионы все видели и подсчитали, сколько раз и как, и летописец-священник внес это в свою рукопись. Постепенно вы соблазняли ее. Вы не думайте, что я была вне себя от ревности, но я знаю, в какое бешенство впала Оюки, узнав про все. Но я поблагодарила мастера слова — священника, а Оюки забеременела от ревности. А я не могла уже вторично забеременеть, тебя не было, я вернулась в Гонконг. Город стал пуст для меня… Но ты не знаешь, как твоя южноамериканская любовница опозорила себя. Вся Япония смеялась. Об этом есть в японской рукописной летописи храма, где ты жил и где вам вместе с американцами разрешено было устроить ночной бал.
