Седых волос. Она совсем поседела. Старится она. Его мать старится. Кожа туго обтягивала нос, точь-в-точь такой же нос, как у Томми. Глаза ее утратили прежний блеск. «Заглянуть бы сейчас матери в душу, — подумал он, стаскивая через голову толстую синюю фуфайку. — Что она за человек?» Он любил ее. С годами она стала гораздо мягче. Собственно говоря, стоило только ее сыну добиться того, о чем она мечтала, и характер ее начал смягчаться. Теперь она отдыхала. Надо полагать, что так же, сотворив за шесть дней вселенную и человека, отдыхал на седьмой день Бог.
— Да нет! — сказала она. — Я, пожалуй, не беспокоилась. Может, об отце я б и поволновалась, да раз ты с ним был, так чего с вами могло случиться?
Он стащил с себя рубашку и стоял, глядя на мать. Волосы у него растрепались, пока он раздевался, на руках и на голой широкой груди играли мускулы.
— Ты что, хочешь сказать, что, когда он со мной, за него можно не беспокоиться? — спросил он.
— Пожалуй, что и так, — ответила Делия.
Мико рассмеялся:
— А помнишь, мама, было время, когда ты думала, что мне ничего доверять нельзя? Что кто со мной поведется, обязательно в беду попадет?
Она чуть улыбнулась.
— Да, Мико, — сказала она, — помню. Столько хлопот ты мне доставил, не приведи Господь.
— Да и себе тоже, — сказал Мико. — Только знаешь что, мама, больше я не буду людям несчастье приносить. Теперь я буду самым надежным человеком на свете. Вот увидишь!
— Это хорошо, Мико, — сказала она. — Я очень рада. — Она налила горячей воды из большого металлического чайника в таз и поставила на табуретку. — Только ты зря думаешь, что приносил людям несчастье. Просто есть люди, за которыми беда по пятам ходит. — Она отставила чайник и принесла ему чистое полотенце и красное карболовое мыло.
Мико взял с подоконника кисточку для бритья и смочил лицо, а потом взбил хорошенько пену, насколько позволяло карболовое мыло. Он не приглядывался к своему лицу, просто смотрел, как обычно смотрят на себя бреющиеся люди, ну, как плотник смотрел бы на доску, что ли, или каменщик на каменную стенку. Но мать бросила на него внимательный взгляд.
«И что это с Мико? — подумала она. — С чего это у него глаза вдруг так блестят?»
«Я хочу, чтобы меня кто-то полюбил, — сказал Мико своему отражению, сбривая щетину со здоровой щеки. — Кажется, всю жизнь свою я только и делал, что беспокоился за тех, кого люблю, и мучился за них, и расстраивался. Неужели же не найдется никого, кто бы посмотрел на меня и сказал: „Эх, надо бы мне за Мико присмотреть!“?!»
Едва ли. Он был такой большой и такой сильный, и всем казалось, что он прекрасно может о себе сам позаботиться, и лицо у него было такое мужественное и доброе, что каждому казалось совершенно естественным, что он должен вызволять из беды других.
«Может быть, — размышлял он, держа бритву наготове, — Мэйв тоже так думает? А что, если она и вовсе про это не думает?» Он еще ни разу не говорил ей об этом. Надеялся главным образом на то, что она поймет, когда придет время, угадает инстинктивно, внутренним чутьем. Надеялся, все время надеялся.
Он спешил, боясь, чтобы как-нибудь не пропала его решимость.
Умылся, заплескав в кухне весь пол. Потом поднялся к себе в комнату, сбросил старые штаны и башмаки и тщательно оделся: натянул свежую рубашку, надел новый синий костюм и коричневые ботинки, потом вернулся в кухню, намочил в воде гребенку и пригладил свои жесткие волосы.
— Ты куда это? — спросила мать. — С чего это ты так распарадился?
Ему хотелось сказать ей, но он понимал, что это невозможно. Он никогда не был откровенен с матерью.
— Да так, надо мне, — сказал он. — Повидаться тут с одним хочу.
Он ушел.
Начинало слегка накрапывать. Пока что дождь был скорее приятный, но чувствовалось, что скоро он разойдется вовсю.
— Куда это тебя черт несет? — вытаращил глаза дед, встретив его посреди луга. — Куда это ты отправился в такое ненастье? Да еще расфрантился, прямо как граф какой-то.
— Деда, — сказал Мико, — в поход я пошел. От этого похода, может, вся жизнь моя зависит.
— А, иди ты! — сказал дед.
— Я тебе правду говорю, — сказал Мико. — К черту! Надоело мне ждать. Надоело мне все время помнить о покойниках. Живой я человек или нет? Здоровый, сильный. Нет, что ли? И ведь, если приглядеться ко мне как следует, не так уж я плох, ведь правда же? Мне надоело ждать и гадать: будет — не будет, будет — не будет. Я теперь пошел, деда, и так или эдак, все через час должно решиться.
— Ну, Господь с тобой! — сказал дед. — Не хотел бы я сейчас быть на твоем месте, хоть бы мне всю рыбу, что есть в океане, на блюде поднесли.
— Вот спасибо, подбодрил, — сказал Мико.
— Куда еще тебя к чертовой матери подбадривать? Ты что, сам не знаешь, что ли, что во всей провинции Голуэй лучше тебя никого нету? И чего ты боишься?
— Не знаю, — ответил Мико.
— Ну, иди! — сказал дед. — Темнеет уж. Такие дела лучше всего в сумерках обделывать, самое подходящее для этого время. Потом увидимся, тогда расскажешь, как все было.
— Хоть бы только, — проговорил Мико, — хоть бы только было, что рассказать.
