Владимиру хотелось крикнуть, что этот парень любит не тарань, а девушку, девушку-вишенку, которая стоит у забора на краю села, выглядывает его, а может, кого-то другого... Девушку, а не тарань, чтоб тебе онеметь!
А Сумной уже поднялся из-за стола, важно, как Наполеон, протянул свою серую руку начинающему поэту, серое лицо скривил в снисходительной улыбке, одернул серый пиджак, надел серую шляпу, кисло сказал:
— Рад с вами познакомиться. Заходите в редакцию.
Вскоре его серая спина исчезла в дверях ресторана.
Парень растерянно выворачивал карманы, считал смятые рубли и медяки. Видно, Сумной сказал, что охотно послушал бы его стихи в ресторане, за бокалом пива, а парню и в голову не пришло, что платить за это придется ему из своей скромной стипендии. Парень чуть не плакал от стыда и обиды. Коля позвал официантку, тихо шепнул:
— Дайте счет за наш и за соседний столик.
Рассчитавшись, подошел к парню, положил руку на плечо:
— Не горюй, дружище. Пробуй. Мы с удовольствием слушали. Любишь ты ее...
— Кого? — Удивился парень — он в ни одном из стихотворений не говорил о любви к девушке.
— Вишенку свою, — улыбнулся Коля. — Пойдем с нами. Я заплатил за тебя. Когда-нибудь рассчитаемся.
Парень покосился на Колю, а когда узнал, что с ним разговаривает лучший сталевар страны Николай Круглов, покраснел, поблагодарил, поспешил к выходу. Коля и Владимир вышли за ним, но парня уже не было и в помине.
— «Каким ты был, таким ты и остался», — сказал Владимир о Сумном словами известной песни. — И твои кулаки ему не помогли.
— Ему может помочь только одно — токарный станок. А на его место взяли бы этого парня с ароматной вишенкой, — ответил Коля. — За мордобой мне до сих пор стыдно. И за пьянку. Прости, Володька.
По дороге в общежитие ребята встретили Доронина и Валентину, что стояли у сквера, о чем-то разговаривая. Чтобы не мешать их беседе, быстро прошли за кустами маслины, исчезли в подъезде.
Доронин и Валентина тоже вскоре попрощались, разошлись в разных направлениях. Макар Сидорович пошел в больницу, чтобы рассказать Горовому все, сегодня пережитое и сделанное, а Валентина — домой.
«Сделана большая работа, — думал Доронин, — а люди не все счастливы. Тяжелый день. Тяжелый для всех. И радостный. Еще будет немало слез. Чем, например, можно утешить жестоко обманутую Лиду?.. Но эти слезы, очищающие душу, снимают повязку с глаз, делают человека зорче. И это хорошо. От таких слез человек вырастает».
Однако рекомендация, которую он дал Солоду, мучила его совесть, бросала темную тень на все, о чем бы он ни думал, заставляла снова и снова вспоминать свою вину. Тревожило также здоровье Горового. Николай Григорьевич сказал, что Горовому становится все хуже. Ой, Гордей, не годится для тебя заводской воздух. Придется последовать совету Швыденко и отвезти тебя в Кремлевскую больницу. Это надежнее.
Федор Голубенко не присутствовал на эксперименте. Он сидел в кабинете следователя. Следователь был его лет, одетый в гражданскую форму. Вопросы он задавал спокойно, с уважением к Федору.
— С какого времени работали у вас Сомов и Сорока?
— Да уже лет шесть. Их принимал Солод. Он всегда о них хорошо отзывался.
— Чем вы объясняете их поступок относительно Козлова?
— Не знаю... Не могу объяснить.
— Что вас заставило изменить свое решение? Ведь вы согласились принять Козлова. Кажется, так?..
Долго не отвечал Федор на этот вопрос. Плечи его опускались все ниже и ниже, голова склонялась, подбородок упирался в грудь. Наконец он поднял голову, твердо взглянул в глаза следователю.
— Чтобы ответить на этот вопрос, я должен рассказать один довольно давний эпизод. Дело это глубоко интимное. Я прошу не заносить в протокол.
Следователь улыбнулся.
— Искренне благодарен за доверие. Но практика показывает, что преступления очень часто начинаются именно с интимных дел. Итак, предупреждаю, что этот давний эпизод тоже попадет в протокол...
В усталых глазах следователя погас огонек улыбки. Он положил локоть на стол, взял ручку, приготовился записывать. Строго сказал:
— Ну что ж? Будете рассказывать?
Федор подумал, снова наклонил голову, будто рассматривал носки своих ботинок, потом, одернув полы синего пиджака, удрученно ответил:
— Буду.
— Я вас слушаю.
— Но мне нужно многое рассказать. Вы не сможете всего записать.
Следователь снова улыбнулся. И тут Федор увидел, что у следователя хорошее, приятное лицо, открытый взгляд. Таким людям легко рассказывать даже то, о чем неприятно вспоминать. Ты веришь, что тебе после этого рассказа тоже станет легче.
— Ничего. Пусть это вас не беспокоит, — сказал следователь. — Я постараюсь записать так, что мне хватит этого листа.
И Федор начал:
— Это было в январе сорок шестого года...
Валентина застала Федора в кабинете на диване. Он сидел и молча гладил белокурую головку Олега, будто прощаясь с ним.
— Папа, почему ты сегодня такой... Голова болит?
— Болит, Олег... Болит.
Федор поднялся навстречу Валентине, молча пожал ей руку, тихо сказал:
— Поздравляю тебя, Валя...