Не замечаю, как Алисейд уходит на несколько шагов вперёд, вслушиваясь в ночные звуки и вглядываясь во тьму, поэтому, когда я, понурив голову, достигаю его рядом с широким каменным дымоходом, становится неожиданностью то, как меня хватают за талию и впечатывают в его невысокую стенку.
— В чем дело?.. — шиплю я, удивляясь тому, как этому несносному и одновременно с этим прекрасному мужчине взбрело в голову накинуться на меня здесь и сейчас. И ещё злюсь на моментальную реакцию собственного тела, прижатого к его. Но через секунду я с досадой понимаю, что дело лишь в опасности:
— Лучники, милая, — одними губами шепчет Алисейд и кивает за дымоход. — А твой костюм, будь он неладен, звенит так, что нас наверняка слышно в Иерусалиме.
Я краснею от его уже ставшего привычным ласкового обращения и уже собираюсь возмутиться шутке, но Алисейд лишь сильнее давит ладонями на мой пояс, украшенный монетками, чтобы они точно не издали ни звука, и тем самым словно приказывает мне молчать. Нарочно задевая пальцами кожу под пупком и вглядываясь в моё лицо в такой опасной близости, что, если бы не враги с луками в паре метров невдалеке, кажется, я сама бы подарила ему страстный поцелуй…
Мы неслышно, но тяжело — это видно по вздымающимся грудным клеткам — дышим друг другу в губы…
Глаза Алисейда, которые во тьме кажутся пугающе чёрными, ласкают меня так, что голова начинает бесконтрольно кружиться.
Казалось бы, всё напряжение вечера, вся ревность, касания и переглядывания сконцентрировались в некий шар в миллиметрах между нами. И этот шар грозится лопнуть, окатив нас невероятной волной возбуждения…
— Я… — мой хассашин приоткрывает рот, чтобы продолжить, но прислоняется к моему лбу своим, замолкнув на мгновение.
Касаюсь пальцами его щеки и забываю обо всем — о миссии, которая выполнена; о снующей вокруг страже и лучниках; о запахе запекшейся крови, что доносится с его одежды — и остаётся лишь крыша, я и он, прижимающийся ко мне, как в последний раз…
Однако последующие слова, каждая буква в них отдают с ума сводящей пылкостью и будущим обещанием, когда Алисейд усилием воли отстраняется от меня:
— Не могу тобой насытиться, Сурайя… Но нам нужно идти. Не сейчас…
Я знаю, что запомню эту фразу на всю свою жизнь, что бы ни произошло дальше.
Последнее он словно говорит сам себе, и я, лишь поджав губы, понимающе киваю, не в состоянии сказать что-либо о собственных чувствах, которые меня переполняют.
Но, прежде чем окончательно отойти от меня, Алисейд хитро улыбается и слишком медленно облизывает губы — пока я снова теряю правильный ритм сердцебиения из-за этого жеста, он одним движением вскидывает скрытый клинок и мучительно неспешно проводит им по украшению пояса юбки, не касаясь моего напряжённого живота. Монетки, нанизанные на прочные нитки, стройными рядами падают в его раскрытую ладонь, мирно и тихо звякнув напоследок.
— Теперь ты нас навряд ли выдашь… — он криво усмехается, абсолютно довольный собой, и выглядывает за дымоход.
Мне требуется время, чтобы прийти в себя, но его практически нет: Алисейд тянет меня за руку, тем самым показывая, что путь свободен.
Мы где-то перебежками, где-то спокойным шагом проходим по крышам ещё два квартала, сохраняя приятное молчание, но в какой-то миг с высокой башни минарета нас всё-таки замечают двое лучников…
Городские пейзажи вновь сливаются перед моими глазами, которые слезятся от ветра, пока мы стремительно бежим, пытаясь уйти от новой погони — к несущимся за нами солдатам присоединяется всё больше людей из подкрепления.
И в какой-то момент — сама не понимаю, как — мы оказываемся в той части города, где я живу.
Как и не понимаю и не осознаю до конца того, что в пылу бега коротко восклицаю Алисейду: «
Я ещё не знаю, что размышления насчёт долгой и тяжёлой ночи окажутся в некотором роде пророческими, правда, совершенно не в том смысле, который в них закладывала изначально…
Алисейд
Сквозь бряцанье стальных нагрудников и мечей стражи сзади я слышу, как Сурайя что-то кричит в мою сторону.
Скорее инстинктивно, нежели действительно уловив её фразу, резко сворачиваю за ней так, что под сапогами поднимается вихрь осевшей на крышах пыли. Мы преодолеваем довольно низкую постройку и оказываемся на земле — пока лучники и воины пытаются спрыгнуть за нами, мы получаем небольшую фору.
Впереди виднеются развешанные поперек узкой улочки ковры, ткани и бельё. Только в этот момент я осознаю, что мы оказались в одном из жилых кварталов Дамаска, мирно спящем этой глубокой ночью. Сурайя, едва взглянув на меня, устремляется вперёд, скрываясь за полотнами и простынями; я тут же юркаю за ней, доверившись невесть какому выдуманному ею маршруту.
Её волосы развеваются на ветру, и кажется, вот-вот кончики прядей коснутся моего разгоряченного лица… Шейтански неприличный костюм танцовщицы так некстати при беге очерчивает изгибы её тела, что к моему явственному пламени от погони в венах примешивается вполне осознанное возбуждение.
