Ольга из разговоров мужчин то и дело слышала о вспыхивающих по всей России бунтах. О том, что люди недовольные оплатой и тяжелыми условиями труда, восставали повсеместно, но пока их удавалось усмирять без каких-либо особенных жертв. Княжна, своей молодой головкой, никак не могла себе уяснить, отчего нельзя заплатить или облегчить их долю. Ей хотелось послушать о чем просят рабочие, а потом, возможно, и помочь им. Полянской казалось, что все это простое недоразумение и если она поговорит с графом Р***, то все обязательно прояснится.
Так в один из дней, прослышав от прислуги, что на фабрике собирается народ, девушка решила поехать и все разузнать. Других дел у нее не имелось. Общение с Машей свелось к минимуму, а об Антоне она изо всех сил старалась не думать. Обида была сильна, а разочарование позволило представить, что возможно отец прав и Войковский ей не подходит. Желая отогнать печаль прочь, девушка хотела занять себя хоть чем-то стоящим, чем-то, что по ее мнению, могло принести пользу.
Ольга приказала седлать самую покорную графскую лошадку и собралась в путь. Мужик, что помог ей сесть в седло, нашел нужным предупредить:
— Не ездили бы вы, барышня. Неспокойно на улицах.
Полянская в ответ улыбнулась ему и направила лошадь прямиком к ткацкой фабрике. Неспешно, никем не потревоженная, она доехала до самых ее ворот и спряталась за деревьями.
Несколько дней стояла непривычная для июня жара. Солнце палило осушая землю и превращая ее в пыль. В носу свербело от тополиного пуха, а глаза слезились. Оля едва сдерживалась, чтобы не чихнуть. Она так боялась, что ее заметят раньше, чем она того захочет, что пришлось уткнуться в жесткую гриву лошади и подождать пока желание прочихаться не пройдет.
Зря она боялась, что ее услышат. У ворот стоял такой гвалт, что крикни она, ее все равно с первого раза никто бы и не приметил.
Рабочие горланили и что-то требовали. Говорили все разом, бранились между собой и диалект их так отличался от того, к которому Полянская привыкла, что девушка растерялась. Понять о чем они просят, ей не представлялось возможным. Она даже губу прикусила от недовольства собой, ведь ей так хотелось помочь.
Один, особенно крикливый, говорил внятнее и громче остальных. Оля решила, что он здесь за главного и попыталась прислушаться к его речи. Он обращался к народу и призывал их восстать против режима, установленного нынешними государями. Не предъявляя никаких особых условий или недовольств, он, как показалось княжне, всего то и хотел кого-нибудь побить или свергнуть. Обратив все свое внимание на него, девушка забылась и не заметила, как сзади к ней подошло несколько человек.
— А это, что за краля тут в кустах прячется? — крякнул один из мужиков.
Ольга не сразу поняла, что обращаются к ней, но вздрогнула от неприятного хриплого голоса, обернулась и увидела человек пять — шесть рабочих. Они шли прямо к ней. И если до этого момента Полянская считала себя необыкновенно сообразительной, за то, что придумала спрятаться за деревьями, то теперь понимала — глупостью было одно то, что она вообще поехала сюда.
Княжна смотрела на мужиков и не знала, как им ответить. Все они были одеты из рук вон плохо. Рубахи, да грязные драные штаны, обуты в потрепанные лапти. Головы немытые, сальные. Их суровые лица не сулили ничего хорошего.
Лошадка девушки почуяла неладное и, без ее приказа, проследовала вперед, минуя участок деревьев и кустов. Теперь Оленьку увидели и те, что стояли у ворот. Шум стал еще нестерпимее. Полянской захотелось закрыть глаза и уши и мчатся отсюда, что есть мочи, но силы покинули ее, и их едва хватало, чтобы сдерживать вожжи. Тем временем народ успел обступить Олю со всех сторон.
— Смотрите яка барышня сама заявилась! — кричали одни.
— Ты глянь, какое платье нацепила по такому случаю, — смеялись другие.
Одна баба, полная, с широким, красным, обветренным лицом подскочила к Ольге и дернула ее за юбки. Да так, что платье затрещало, едва не порвавшись.
— Тащи ее! — закричал тот, что до этого науськивал народ. — Это же гостья графа Р***! Может с ним и разговор мягче пойдет, коли она при нас будет!
Народ поддержал говорившего радостным гиком, но никто, кроме краснощекой бабы, подходить к Ольге ближе не спешил. Лошадь, переминалась с ноги на ногу и беспрестанно фыркала. Она напугалась не меньше девушки. Полянская сидела, ни жива — ни мертва.
— Я помочь пришла, — лепетала она, но ее или не слышали, или смеялись прямо в глаза.
Гул, смрад от потных тел и жара вызывали в ней тошноту. Она не могла перекричать их и совсем скоро перестала пытаться. Люди, словно дикие звери, почуяли ее страх и, подвергнувшись животному инстинкту, больше не опасались ее знатности. Более того, толпа и вовсе потеряла здравый смысл. Одной живой массой они двинулись в ее сторону и потянули к ней свои руки. Краснощекая оказалась такой сильной, что одного ее рывка было достаточно, чтобы Оля стала соскальзывать с брыкающейся лошади.
