Он был так счастлив, что позволил себе поцеловать ее в висок, насладиться запахом ее волос, прижать ее к себе еще сильнее. Она вздрогнула и слегка отстранилась, мучимая одной только мыслью — а не путает ли она свою печаль по доброму другу с этим? Не ищет ли в Антоне того, по кому так мучилась эти несколько дней. Нет! Быть не может! Она любит его! А об Николя только сожалеет!
— Как смог ты приехать? Я не ответила, прости! Столько всего! Мне не хватило духу!
— Оля, то мое письмо! Не думай о нем. Оно — все бред! Я был раздосадован отказом! Я был пьян! Не осознавал, о чем прошу тебя! Еле уговорил командующего, чтобы отпустил. Мне нужно повиниться перед тобой.
— Повиниться? — вскрикнула Ольга и оттолкнула его. — Так ты повиниться приехал?
Она отвернулась, хотела убежать, заплакать, затопать ногами, но ни на что из этого у нее не было сил. Она опустошила себя за эти дни. Ни слез не осталось, ни злости. Все стало равным.
Ольга почувствовала, как Антон обнимает ее сзади за плечи и зарывается лицом в ее непослушные, снова растрепавшиеся волосы и ее сердце мгновенно откликнулось. Кровь неистово помчалась по венам, стало жарко, лицо разгорелось. Она боялась вздохнуть. Снова повернулась к нему.
— Я готова была, — сказала она, горько усмехнувшись. — Николя нашел твое письмо. Мы оба гостили в Петербурге. Он знал, что я отвечу, и он отменил помолвку. Он опечален мной. И свадьба теперь не состоится.
— Так это же хорошо! — обрадовался Антон. — Поедем к твоему отцу! Я готов снова и снова просить у него твоей руки! Теперь, когда все так разрешилось! Мы будем вместе!
— Ничего не разрешилось. Хоть Николя никому ничего не рассказал, отец чувствует, что ты тому виной. Он разозлился и сказал, что нашему с тобой «мы» никогда не бывать.
Ольга устало вздохнула, нашла глазами высокий пенек и присела на него, опустив слабые руки и повесив голову. Антон не верил, что это она. Как будто совсем другая девушка перед ним. И, главное, он не понимал, как тяжело далась ей эта ссора с Николя. Да и Полянская не думала раньше, как пусто ей будет без него. Одно дело, сердиться на друга за эту свадьбу, когда он рядом, другое — полностью его потерять.
Войковский не понимал, чего она теперь хочет. Он сел перед ней на колено, взял ее руку в свою и поцеловал запястье с внутренней стороны.
— Оля, ты еще любишь меня? Как мне сделать тебя счастливой?
Полянская, наконец-то, улыбнулась. Положила свободную ладонь ему на голову и посмотрела прямо в глаза. И не мечталось ей, чтобы он стал таким открытым.
— Хочу, чтоб письмо твое оказалось правдой. Я решилась стать твоей женой и с тех пор ничего не изменилось.
— Тогда пусть так и будет! — Антон уверенно поднялся на ноги и помог встать ей. — Когда меж нами все решено, разве можем мы поступить иначе?
— Не можем и не должны!
Он с трудом удержался, чтобы не поцеловать ее. Но она столько правил должна была нарушить, лишь бы остаться с ним, что поцелуи могли и подождать. Подумав, оба решили, что торопиться теперь ни к чему, он пообещался уехать завтра утром, чтобы подготовить дом в Петербурге для приема супруги и найти человека, который смог бы их тихо обвенчать. Дело это не терпело спешки и огласки. Еще поэтому Антон добавил, что видеться им пока нельзя и писать друг другу нежелательно. Ольга попыталась возразить, но он остановил ее и уверил, что и ему будет тяжело, однако он не хочет ничем ее скомпрометировать. Полянская напомнила, что тайная свадьба сама по себе и есть компромат. Войковский угрюмо опустил голову и назвал это вынужденной мерой. С трудом, но она с этим согласилась.
— Оля, ты только дождись меня? — внезапно и с каким-то диким страхом в голосе попросил Антон.
В этот момент они уже сидели на лошадях и собирались расходиться в разные стороны. Девушка удивилась.
— Разве ты не уверен во мне?
— Уверен, но что-то сердце кольнуло нехорошо… Хотя то, должно быть, от расставания… — Антон замялся, уверил себя, что так оно и есть и, через силу улыбнувшись, добавил: — Это точно от расставания!
Довольные друг другом и счастливые, они разошлись. Теперь их связывала общая мечта, в которую они могли верить и надеяться на то, что она вскоре сбудется.
Заленский сидел с товарищами в кабаке и обсуждал с ними местных дам. Кто-то говорил о том, что пора бы остепениться, кто-то о своих похождениях. Борис же вспоминал Ольгу и, кинувшего ему обиду, Войковского. Борису виделось, что дело его непременно нарушено, а значит, цели он своей так и не добился. Взгрустнулось. Не любил он, когда задуманное шло не так, как ему того хотелось.
— А что Войковский? — спросил кто-то. — Снова в увольнение подался?
— А я почем знаю, — поморщился Борис, словно ему наступили на больную мозоль.
— Так ты ж вроде в друзьях у него?
— То в друзьях, то не в них. Его не поймешь.
— А мне казалось, он хороший малый.
— Тот еще пройдоха.
— Быть не может.
— Я тебе говорю.
