— Что завтра? — испуганно, отрицая очевидное, хриплым голосом.
— Завтра окончательный приговор. На заседание не пущу, но…
— Когда?
— В одиннадцать.
Под присмотром Сереброва Владимира Алексеевича я и просидела в кабинете оного всё это время. Кофе, чай, печенье — а мне бы удавку, да мыло в придачу.
— Вынесли, — внезапно влетела молоденькая девушка, секретарь. Растерянный взор то на дядю Вову, то на меня.
Побледнела я. Не было ничего доброго, обнадеживающего… ни в ее лице, ни в словах, ни во взгляде.
Резво сорвалась с места — и вперед. Под двери зала суда. Да только миг, еще один шаг — и отворились врата. Вывели осужденных. Под конвоем.
Окаменела я, будто под взглядом Горгоны.
Не сразу заметил. Сообразил, но тотчас вывернулся, в ужасе метнул на меня взгляд:
— Ваня? — ошарашено. Бучардой по мертвому мрамору.
Не дышу. Будто тот Шредингер, молюсь на незнание.
И снова молчаливое веление, напор — поддается моя горе-беда. Уводят прочь.
Но миг — и будто молнией, кромсая, победно разбивая меня на осколки.
Силой сопротивление, разворот и криком, моим личным исходом, выдохом Фемиды:
— НЕ ЖДИ! Слышишь?! ВАНЯ, НЕ ЖДИ!
Семь лет. Единственное, что удалось для всех нас выбороть — это семь лет, с возможным УДО.
Но жизнь не остановилась. Жизнь продолжалась. Если я замерла тем жутким, убийственным днем, то мир вокруг — отнюдь нет. Планы, дела, проблемы, решения. Все вокруг, будто тот адский рой, закрутилось, порождая, производя то одни, то другие действия. События. Приговоры… И всё в одночасье, в короткие сроки.
Мало, что мать последнее время зачастила наведываться (еще до всего того… «обрыва») да странные речи распускать (якобы мне достойную партию нашла, и уже… едва ли не обо всем договорилась; чушь какая-то, ей богу). Как тут… череда расстройств, неудач, сложностей на работе у отца, неугодных перемен в аппарате начальников и прочее, о котором нам с Аннет он ничего не рассказывал (так только, слухи, догадки, мысли, что мимолетом из телефонных разговоров мы выуживали, да из поведения, вида истолковывали) — сломался. Сломался мой папа. Мировой человек, глыба, скала, стена, за которой мы все так дружно и радостно прятались, сломался. Вождь пал.
Инфаркт. Больница.
— Обещай, что ты выполнишь… то, о чем я тебя попрошу, — внезапно уставил на меня свои усталые глаза папа, пробираясь взглядом в самую душу.
Побежали мурашки по телу. Страх хлыстнул плетью по позвоночнику.
— О чем? — сердце сжалось в ужасе, предчувствуя страшное. — О том, что никому не говорить, что на самом деле с тобой? — взволнованно затарахтела, глупо хватаясь за бредни, как за спасательный круг. — Так я уже дала слово! — немо взмолилась не рушить надежду.
— Нет, Вань, — поморщился. Движение руки — и похлопал по койке, рядом с собой, приглашая присесть. — Иди сюда.
Йокнуло сердце.
Поежилась. Несмелые шаги ближе — подчиняюсь.
— Тогда о чем? — напряжение накаляет уже добела.
— О Лёне, — тяжело выдохнул.
— Какой… Алёне? — глупо. Глупо отрицать очевидное.
— О Лёне. Леониде Сереброве. Сыне дяди Володи.
— Что с ним? — грубо. А разум уже завопил, сопоставил все части пазла в единую картину: слова матери, его решение — мой суд. Мой приговор.
…
— Он меня старше на восемь лет!
— И что? — удивленно. Не уступает отец. — Я тоже Аннет куда старше — и ничего, нам это никогда не мешало. И потом… зато университет у него уже за плечами. Работа стабильная. Должность отличная, зарплата высокая!
— Ну да… дядя Вова постарался! — ядовито, не сбавляю оборотов и я.
— И что? — грозно. — А то за тобой никто не ходит, попу не подтирает! Соломку вперед не стелет!
Оторопела я от услышанного. Онемела, глотнув звуки.
— Чего замолчала? Разве не так? Так вот нечего упрямиться. Строишь тут из себя, — невольно грубо, но тотчас осекся. — Он хороший малый. И тебя в обиду не даст.
— Откуда знаешь? — выпадом словесным. Глаза в глаза. — Может, при папеньке он и есть хороший!
— Да что ты прицепилась к Вовке?! Я же тебе не свекра выбираю! А мужа! И с умом ко всему подхожу, обдуманно! Лёня — отличный вариант! И не ради себя прошу или матери! Ради тебя! Твоего светлого будущего! Твоего и твоих детей! Моих внуков.
— Просишь? — горестно, окончательно осознавая свое бедственное положение. — Или приказываешь?
— Хочешь считать, — вердиктом, — что приказываю — считай.
Жуткая тишина, прибитая набатом пульса… Повесила я голову на плечах. Казалось, волосы уже шевелятся на голове от несуразности, от жути происходящего.
— Почему именно сейчас? — отваживаюсь. — А как же… учеба, карьера? — отчаянная попытка выплыть из этого зловонного болота.
— Ты же видишь… в каком я состоянии? — взором ткнул на койку. — Никто не знает, что будет завтра. Я не смогу вас с матерью вечно содержать, сама понимаешь. Да и не так уж много я смогу оставить вам после себя. С аппетитами твоей матери — быстро все ляпнет. А дальше? На сухарях — долго протяните? Вань, ради твоего же блага! И твоих детей. Поступи по-умному, а. Уступи матери. И мне.
