— Федь, диван скрипит! — испуганно обронила я шепотом, пресекая свои движения. Замерла я на Нем, словно пойманный вор.
— И что? — остановился послушно Рогожин, отрываясь губами от моей груди. Задорная, шаловливая улыбка. — Только услышала?
— Ну, соседи… как потом?..
— Я к своей жене пришел. И мы у себя. Так что… что тут такого? Ничего, пусть привыкают, — залился коварством. — У меня на тебя большие планы! — вдруг движение — и повалил меня на кровать. На спину. Забрался сверху. Поцелуи бесстыжей тропинкой от шеи к низу живота…
Пробовал. Пробовал меня везде на вкус, доводя до бешенных чувств. До крика, до рыка, до откровенных рыданий. До сумасшедшего наслаждения.
Его. Отныне и навсегда — я стала его. Я стала Рогожиной.
— Маленькая моя… — погладил меня по голове.
Отвечаю участием: сложила ладони одна на другую на подушке — и вперила в родное лицо взгляд.
— Я тебя так люблю, — неожиданно продолжил и щелкнул по носу.
Тотчас отдернулась я. Уткнулась ему в грудь, прячась от шалостей. Смущенно захихикала.
— Я так по тебе скучал… — и снова разрывает меня всю откровением.
— Я тоже… очень, — несмело прошептала я.
— Был период, — вдруг запнулся, перебирая какие-то свои воспоминания, — прям задолбала сниться.
— Что? — возмущенно взревела я, уставив на него очи.
— А то, — хохочет. — Только решил: всё, хватит. Пора браться за ум и смотреть правде в глаза. А ты сразу впровадилась день и ночь сниться.
— Ты и днем спал? — язвительное.
— Нет, блин. Книжки читал.
— А надо было, — паясничаю. — Меньше бы снилась по ночам.
— Или больше, — гыгыкнул.
— Ты какие там… собрался книги-то читать?
— У-у-у… с картинками.
Наигранно надула я губы и скривилась.
— Шучу, — поспешно. — Котенок, ну не дуйся… Я так рад тебя видеть, а ты тут… обидки мне строишь.
— Рогожин, — гневно, — я Вас сейчас покусаю!
— М-м-м, а можно заказ… в каком месте?
— Сама выберу! — игриво зарычала и тотчас кинулась к нему, желая шутливо впиться зубами в ухо. Но перехватил инициативу — губы в губы. Запойный поцелуй, рождая игривые мысли, желания, проникая откровенно в мой рот языком. Ответила развратной лаской…
Застонал, не выдержав.
— Нам еще… Федьку забирать… из садика, — лениво бурчу, уже буквально засыпая у Него на груди.
— Заберем. Не переживай, — добрый, подобно неге, звук. Тихий, родной смех.
Зажмурилась я от удовольствия. Но подколоть так и не упустила возможность:
— Тебе ха-ха, а мне… я наверно, и встать после всего не смогу.
— Ну… мадам Рогожина, — крепче сжал меня в своих объятиях. — Привыкай. Это только начало.
Невольно рассмеялась:
— В смысле? Начало чего? — язвлю, провоцируя на приятные рассуждения, шутки.
— О-о, — взревел забавно. — Моих коварных фантазий. Ух, знаешь, сколько их уже набежало!
И снова не унимаю смех:
— Это что еще можно там было придумать? По-моему, ты уже… меня по-всякому перепробовал.
— О-о-о, Ванюш! Ты это зря! — тотчас перевернул меня на спину и повис сверху. — Тут еще экспериментировать и экспериментировать!
— Не надо! — отчасти наигранно взмолилась, прикрывая лицо руками. — Я уже еле жива…
— Не-ет, — злокозненно. — Уж слишком долго мы этого всего ждали. Ты просто так не отделаешься… — лукавая усмешка.
— Там уже соседи, наверно… в шоке.
— Ничего, им полезно. Авось, и свой бесстыжий романтик потом ночью устроят.
Еле дошли с Рогожиным — всё тело просто адски болело. Но осознание причин всему тому… только какого-то странного, нездорового удовольствия и добавляло.
Как дураки, хохочем: над всем и всеми. Надеюсь, за пьяных нас не примут.
Зайти в группу, забрать ребенка и приняться его переодевать.
— А знаешь, кто к нам приехал?
— Папа? — счастливо, хотя и радость тотчас сменилась на какую-то настороженность.
Нахмурилась невольно и я. Спрятала очи.
— Нет, — мотнула головой. Скривилась от неприятных чувств. Но вдох — для прилива моральных сил, и, рисуя силой радость на лице, прощаясь с тугими мыслями (что враз накрыли меня от одного только напоминания о том гаде), продолжила я: — Дядя Федя. Тезка. Мы уже его когда-то видели. Он очень хотел тебя повидать.
— А молозенку купит? — вперил в меня пытливый взор.
— Купит, — искренне смеюсь над этой его неожиданной наглостью. — Купит.
В магазин за мороженым — и домой.
— Дядя, дядя! Там впеледи долога! Луку давайте! И не бойтесь.
Захохотали мы с Рогожиным: надо же — запомнил (уже и я даже забыла).
— Да дядя уже больше не боится! — торопливо отозвалась я.
— Боится-боится, — резвое Феди. — Еще как боится! Только там лужа. Давай я тебя лучше на руки возьму.
— Мам, мозна?! — молящий взор в глаза.
— Мозна-мозна, — добродушно паясничаю.
Да только Серебровскую породу сложно в себе подавлять. Наглости моему «переживателю за дядю» хватило на то, чтоб его до самого дома несли: то, якобы, еще лужи, то так… дядя опять чего-то боится, то уже он просто устал.
А Рожа только и потешался с меня, с моих тщетных попыток уговорить «неуговариваемого».
На скорую руку приготовить ужин — и пригласить всех за стол (али, вернее, тумбу-стол в нашей коморке).
