— Иди сюда, в карты не поиграешь, остаётся только целоваться.
Моё тело явно обрело самостоятельность и оказалось рядом с Ниной.
— Целуюсь впервые в жизни, — предупредил я, стараясь скрыть смущение.
— Серьёзно? Я тоже, садик не в счёт. Будешь смеяться — придушу.
Засмеялась она первой.
— Да, прикольно, давай ещё!
— Давай, — согласился я.
Какое-то время мы целовались. Затем поняли, что нам это надоело, и Нина стала ставить мне свои самые любимые композиции в исполнении разных групп. Я сидел, слушал её комментарии, в большинстве своём непонятные из-за музыкальных терминов, и тёмную, часто пронизанную трагедией, мелодичную музыку. Мне было хорошо, по-настоящему хорошо. Словно мир в душе, а я там, где должен быть на самом деле. Это и есть настоящее счастье?
— Нина, тебе хорошо со мной?
Она посмотрела на меня, хитро прищурилась, но взгляд остался серьёзным.
— Олег, живи настоящим. Ты славный, с тобой легко и приятно, ты не паришься из-за всякой чепухи, мне определённо нравится быть с тобой. Для дружбы ты вполне годишься.
— А для любви?
— Пока не научишься отличать дум от готики, ни о какой любви не может быть и речи!
Затем она подсела поближе и, обняв сзади, склонила голову мне на плечо. Её волосы щекотали мне ухо.
— У тебя горячее сердце. Как бы мне хотелось забраться в него и греться, греться.
— Я не против.
Она нырнула руками ко мне под футболку и прижала ладони к груди.
— Стучит.
— Живое…
Комментарий к 26 и 27 декабря
Нина - https://pp.userapi.com/c830109/v830109658/7e665/2892FfpML1Y.jpg
========== 28 и 29 декабря ==========
Игры со смертью. 28 декабря 2005 г.
Иногда сердце с необъяснимой тоской сжимается в груди. Оно словно предчувствует неизбежное. В последние месяцы смерть очень часто играла со мной. Какими-то своими действиями я разбередил её, словно рану, и теперь она не даёт мне покоя, требует внимания, разрастается, как опухоль. Той ночью мама это почувствовала и сказала отцу. Утром мы поехали к шаману. Он мой прадед и дед отца. Я до жути его боюсь. Отец тоже боится. Не показывает, но я же чувствую. «Олег, ты, главное, молчи и старайся держаться». Но у меня нет столько сил.
Прадед велел мне раздеться, покрутил, ощупал беспощадными твёрдыми пальцами и стал заглядывать в глаза. У него мёртвый взгляд. Наверно, тыкая в меня пальцами, он что-то сделал с моим восприятием, потому что я видел, как из его глаз выползли две змеи и приблизились к моим. Я не выдержал, заплакал и зажмурился. Он схватил мою голову, а змеи заползли мне под веки. Я закричал, он закрыл рукой рот. Я его укусил, почувствовал во рту кровь. А змеи ползли, холодили горло, свивались клубками в груди, леденели под сердцем, двигались вниз, через ноги, а под ногами распахивались миры. Как просторы с высоты птичьего полёта. А потом всё кончилось, наверное, змеи выползли из меня. Кто-то гладил меня по голове. Я открыл глаза и в лучистом от слёз свете увидел прадеда. Разжал челюсти, отпуская его руку. Отец сидел в углу, белый, как мел, и из его широко открытых глаз катились слёзы. Наши взгляды встретились. Похоже, никогда прежде в этой жизни мы не были ближе и не понимали друг друга лучше, чем в тот миг.
— Одевайся. Умойся. Подойди, — это уже отцу. — Ты прав, это оно. Надо выходить на охоту…
Я почувствовал, что земля уходит из-под ног, и сел на пол.
— Увези его, ему больше нельзя здесь быть…
Домой отец заносил меня уже на руках, уложил в постель, поцеловал. И я провалился в сон, мой вечно возвращающийся сон…
Мне снится зимний еловый лес. Я иду по следам на снегу. Проваливаюсь по колено. Мне очень холодно, я в одной пижамной рубашке до колен. Но я знаю, что должен найти того, кому принадлежат следы. Следы всё время меняются, они то птичьи, то звериные, а иногда змеиные. Но в определённый момент, когда я готов потерять сознание от холода, они становятся человеческими. Я из последних сил ускоряю шаг и вижу высокий вырезанный изо льда трон, а на нём, забравшись с ногами, сидит девочка лет семи. Она поднимает руку и сквозь растопыренные пальцы смотрит на меня.
— Ты мне кажешься, — говорит она. — Почему ты мне кажешься именно в эти дни?
— Мне холодно, пойдём отсюда.
— Куда же мы пойдём?
И я с леденящим ужасом понимаю, что не знаю иного места, кроме этого леса.
— Мы уже дома, зверёныш, иди, я поглажу твою пушистую шёрстку.
Я бегу к ней, запрыгиваю на колени, я не удивляюсь тому, что превратился в зверька. Она гладит меня, а мне становится всё теплее и теплее. Девочка начинает петь, её голос сливается с завываниями ветра. Под её пение я засыпаю и вижу дивные звериные сны.
Проснулся от того, что очень хотелось в туалет. По привычке вскочил и чуть не упал: тело было ватное и не слушалось. Надел рубашку с тапочками и, приплясывая, побежал вниз. У двери в кабинет отца остановился, потому что услышал мамин голос.
— У него сейчас такой возраст. Тело меняется, растёт, ломается психика. Может, это возрастное и пройдёт само?
— Это, конечно, связано с возрастом, но причина в другом. Ему придётся играть и победить. Иначе это будет уже не наш сын.
