Третьим выстрелом бомбардиры разнесли руслень «Реал-бея» (площадку снаружи борта, по которой бегут снасти, удерживающие фок-мачту).
Мачта «адмирала» качнулась.
Как перышки с подбитой птицы, пооблетели лиселя (косые паруса) «Реал-бея».
И захлопал на «султане» провисший мешковиной фор-марсель.
И отпустил ветер, обессилил фор-брамсель.
И замотались на высоте - словно Корнеев и Лисенко ножами по ним резанули - топенанты (канаты).
Нос «Реал-бея» повело. «Султан» задрейфовал. Так же беспомощно, как в отдалении дрейфовал другой флагман, «Селимие».
Бомбардиры, выпрямившись, стояли на корме, еще не веря, что погоня кончилась, что адовый день завершился победой над врагом, неслыханной в истории флота победой. Из-за спин бомбардиров смотрел на «адмирала» Казарский. Ждал, что там, где замутненным взглядом видел обвисающие паруса противника, вот-вот высветится световой тоннель и нездешний ветер втянет его в открывающуюся сквозину. Он, командир, кончил все свои командирские дела. Он сделал все, что мог. Он готов был ступить в зовущий к покою тоннель.
Но за кормой «Меркурия» все дрейфовал обессиленный, выпустивший ветер из парусов, «адмирал». Смерть, видно, нашла себе работенку поважнее там, на палубе «Реал-бея». Попризабыла Казарского.
Направляемый командами Скарятина, «Меркурий» выходил из серой мглы дыма.
Клубы рассеивались, редели, истаивали.
И все дальше за кормой оставались оба флагмана Порты. И далеко- далеко за ними дрейфовала остальная эскадра. Даль слила паруса дведцати кораблей в одно белое длинное облако.
Спотыкаясь, держась то за борт, то за мачты, но уже сам, без посторонней поддержки, Казарский брел по своему кораблю, намереваясь подсчитать потери. Опустившись на колени, прикрыл глаза боцману Конивченко, «Игнатке-боре», который так и не дожил ни до утренней приборки на «Меркурии», ни до своего венчания с солдатской вдовой с Корабельной слободки Севастополя Прасковьей Матвеевной. Казарский посидел над убитым, поминая его, провожая душу храброго моряка. У люка крюйт-камеры прикрыл глаза Файзуилу Зябиреву. Второе, смертельное ранение, татарин получил едва не с последним залпом «Реал-бея». Юное, тонкое лицо, смуглокожее, обрамленное чернущими волосами, которые трепал ветер, было покойно и торжественно. Файзуил больше не сторожил пистолет на шпиле. Больше его не страшила ярость единоверцев. Казарский протянул руку, снял со шпиля свой пистолет, который так и не понадобилось разрядить. Привычным движением руки вернул его на место, за пояс.
На «Меркурии» было двадцать две пробоины в корпусе, шестнадцать повреждений в рангоуте, сто сорок восемь в такелаже. Сто тридцать три дыры зияли в парусах.
Сменив галс, бриг уходил в Сизополь.
«Сизополь» - «город спасения». Так в переводе с греческого.
Туда, туда, в Город спасения, где в гавани, надежно прикрытой скалами, стоят корабли эскадры адмирала Грейга и капитана первого ранга Скаловского, Туда, где, верно, скорбя, уже похоронили «Меркурий», отдав со всех бортов залпы прощального салюта. Туда, где, верно, казнят себя никем не обвиняемые и ни в чем не виноватые, действовавшие строго по инструкции и в соответствии с жестокой логикой войны командир «Штандарта» Сахновский и командир «Орфея» Колтовский.
Туда, в гавань спасения.
