От такого ответа, почти грубого, я стал еще сильнее волноваться о безопасности Джерри. Томми не мог не отомстить. Внезапно я подумал, есть ли у Джерри собака, и всей душой понадеялся, что нет.
Больше Томми ничего не сказал Джерри, но шагнул ко мне. Я вынужден был сделать шаг назад, надеясь, что так Томми пройдет мимо меня без комментариев. Не тут-то было. Он наклонился ко мне и прошипел:
– Следи лучше за этой своей псиной. В следующий раз возьму что покрепче, а может, просто ее пристрелю. Или придушу.
Его голос буквально сочился злобой.
Вся кровь отхлынула от моего лица, и мне показалось, я вот-вот потеряю сознание. Он только что признался, что отравил Скелета. Конечно, он мог просто меня запугивать, но мне так не показалось. Он понимал, что даже если скажет мне правду, я ничего не смогу сделать.
Джерри ушел в кабинет. Я остался в магазине наедине с Томми, и никто не слышал, что он мне сказал. Против него был только я, а мои слова ни для кого в Дентоне ничего не значили. Как отметил Томми, я был всего лишь сыном городских пьяниц. Кто поверил бы мне? Полиция уже доказала, что скорее поверит кому-то вроде Томми.
Мне хотелось ударить его в лицо, но, конечно же, я сдержался. Он невесело улыбнулся и огляделся по сторонам, желая убедиться, что Джерри не смотрит. Потом взял коробочку с красно-белой блесной, переливавшейся в свете магазина. Сунул в карман. Ухмыльнулся мне. Повернулся и вышел.
Я был бы рад сказать, что признался в этом Джерри, но я не признался. Он мог бы задать вопрос, почему я не остановил Томми и даже не закричал, чтобы Джерри пришел на крик и велел ему положить блесну на место или же заплатить. Но я слишком боялся. Боялся того, что Томми мог сделать со мной, но еще больше – того, что он мог сделать с моей собакой. Я смог только сказать Джерри, чтобы приглядывал за Томми, если он придет вновь, потому что я не удивлюсь, если он стащит что-нибудь. Он согласился и добавил:
– Поэтому здесь работаешь ты.
Мне захотелось заползти поглубже в какую-нибудь нору.
С работы я в тот день уходил несчастным. Единственное, что, на мой взгляд, можно было сделать, – самому заплатить за блесну. Так мне стало бы немного легче. Я решил завтра принести деньги, купить точно такую же блесну и положить на место, пока Джерри не видит. Получалось как воровство, только наоборот. Она стоила почти четыре доллара, и значит, я полдня работал в магазине за блесну Томми и собственную трусость.
Я пошел к миссис Доусон. Она уже узнала, что случилось с Хэнком, от соседки, и теперь у нее было множество вопросов.
– Стоит мне уехать всего на неделю, и весь мир в большой корзине опускается в ад, – сказала она, указывая мне на стул и заваривая себе чай.
– Самый настоящий ад! – воскликнул я. – Они говорят, что Хэнк делал со мной то, чего никогда не было, и теперь его ожидает суд и все прочее. А виноват я!
– Почему ты? – удивилась она.
– Потому что, – ответил я, – если бы я не снизил цену за чистку рыбы, ребята бы меня не побили, и Хэнк никогда бы со мной не встретился, и миссис Полк не могла бы ничего о нас рассказать.
– Чушь! – возмутилась миссис Доусон. – Хэнк – твой друг, и хороший друг! Лучший из всех твоих друзей! Виновата миссис Полк! Старая сорока! Конечно же не ты!
Я в жизни не видел ее такой злой.
– Не смей говорить, что виноват ты! – крикнула она. Ее лицо перекосилось от ярости, глаза гневно сверкали.
– Но Хэнк отправится за решетку! И никто мне не поверит, когда я скажу, что ничего не было!
– Потому что люди предпочитают думать о других как можно хуже. Им кажется, что так они лучше остальных. Я это видела тысячу раз. Полагаю, такова человеческая природа. Ни на секунду не смей думать, что виноват ты. Я тебе верю, и клянусь, я не единственная.
– Мне не верит даже родной отец! Это несправедливо!
– Да, Джек, – сразу согласилась она, и ее голос внезапно стал спокойнее, – действительно несправедливо. Но в ближайшее время мы постараемся сделать все возможное, чтобы тебе поверили.
Я посмотрел на нее полными слез глазами и увидел, что ее глаза тоже блестят от слез. Я обнял ее, и она прижимала меня к себе, пока я плакал, гладила по голове и тихонько успокаивала. Мне подумалось, что именно так ведут себя мамы, которым не наплевать на детей.
Придя наконец в себя, я вновь сел на стул, вытер лицо рукавом и сказал:
– Простите. Не хотел портить вам первый день дома.
Она приподняла мой подбородок, посмотрела мне в глаза и объяснила:
– Джек, ты ни в чем этом не виноват. Ты должен себя простить, даже если тебе не за что на себя злиться. Мы должны помочь Хэнку, а не сидеть тут и распускать нюни.
Я не хотел с ней спорить, поэтому пожал плечами и спросил:
– И что же нам делать?
– Придумать план, чтобы люди тебе поверили.
– Как?
– Пока не знаю, но мы его придумаем.
У меня оставалось много работы в саду и во дворе, так что нужно было поскорее начать.
– Надо косить газон, а потом кое-что прополоть, – сказал я.
Она как-то странно посмотрела на меня, будто у нее были новости еще хуже.
– Джек… с этим, пожалуй, лучше повременить.
– Почему?
