– Я тебя уволю, скотина, – процедила сквозь зубы Есения в полубреду, когда Олег довёз её на каталке в небольшую затенённую нишу холла и стал накрывать своим свитером. – Я тебя уволю, тварь ты бессердечная.
– Чего хотите делайте, – угрюмо промычал Олег, садясь рядом с каталкой на металлическую лавочку. – Делайте чего хотите… – добавил он и опустил голову в ладони.
Скованную забористым медикаментом Есению перестало колотить, теплота по всему телу набирала обороты, припечатывая его к клеёнчатому матрасу каталки, как присосками. Кричать уже не хотелось, сорванное горло жгло и горело огнём. Всё внутри клокотало и полыхало. Было такое абсолютно поганое ощущение, что тебя обесчестили. Надругались над тобою прилюдно. Повеселились, посмеялись, поиздевались и бросили тебя на пол подыхать. А мужчина, здоровенный мужик, который был к тебе приставлен именно для того, чтобы подобного никогда не произошло, стоял рядом и глазами своими телячьими до последнего хлопал, пока тебя разве что насиловать не стали. Тебя, взрослую, состоявшуюся женщину, мало того, что не пустили к собственному сыну, так ещё и психологически, почти физически, трахнули.
Ненависть, лютая ненависть охватила Есению. Мало того, что все мужики – козлы. Её муж-утырок, охранник, санитары – все. Так ещё и хабалка эта, завотделением, со своей шавкой-медсестричкой – моральные уроды. Она ненавидела сейчас весь мир, весь этот сраный мир, который так извращённо над ней надругался. Зрение уже не работало, она падала в забытьё, но полностью отключиться не давал недостаток кислорода. Очень хотелось дышать, но горло словно кто-то стиснул огромными ручищами. Эти ручищи вдавились большими пальцами в кадык девушки так, что он влип в гортань и перестал двигаться вообще. Хотелось открыть глаза и хотя бы разглядеть лицо этого душителя.
Есения сделала над собой последнее усилие в попытке открыть глаза. Здоровый глаз нехотя приоткрылся, осмотрелся в сторону ног, и задыхающаяся девушка вдруг поняла, что никакого душителя нет. А её побелевшие в исступлении руки держались за висевшую на шее цепочку с маленьким деревянным кулоном. Схватили и не отпускают, держатся за этот кулон, пережав горло, словно это и не украшение вовсе, а единственная верёвочка, за которую отчаянно цепляется человек, вися над пропастью. Словно какая-то невидимая сила была сокрыта там, внутри маленькой резной деревяшки на серебряной цепочке, и только за её можно было в этот момент держаться, только на неё опереться, только ей доверять. Поняв, что она машинально душит себя сама, Есения расцепила руки, её вибрирующие пальцы коснулись деревянной поверхности кулона и погладили его. Она поняла, что он здесь. Он рядом. Стоит и смотрит сейчас на неё. И она за него держится. Схватилась, как всегда это делала в далёком детстве, и оказалась в безопасности. И стало легче. Стало тепло от осознания, что она не одна. Что он был здесь всегда, рядом с ней, невидимыми крыльями за её плечами. А раз он рядом, то всё будет хорошо. Ведь с ним рядом иначе и быть не может…
Глава 3.
Предрассветная мгла над акваторией Финского залива в то весеннее и очень раннее утро подчёркивала северный, маложизненный прибрежный пейзаж такими тонами, как серый, мокро-серый и угрюмо-серый. Небольшой пирс, предназначенный разве что для перевалки малоценных зыбучих грунтов, штурмовали крутые балтийские волны, при практически полном безветрии. Из-за негустого тумана, покрывавшего своей дымкой редкие ржавые складские постройки вблизи пирса, панорама этого места выглядела ещё более унылой, заброшенной, безлюдной и никому не нужной.
Проваливаясь в медикаментозный сон, Есения уже понимала, о чём он. Ей была известна практически любая деталь в этом сновидении: чем это всё начнётся и чем закончится. Известно было потому, что в сложные жизненные моменты, обычно сопровождавшиеся температурой под сорок, к ней приходило, а точнее, она проваливалась именно в это видение. Это было сильнее её, поэтому даже попытаться отмахнуть от себя это зловещее наваждение она не могла. Да и не хотела, при всей его внешней тревожности. Ведь она шла вслед за сном именно туда, где последний раз в жизни чувствовала себя в полной безопасности. Именно туда, где они в последний раз были вместе. И это был не плод её воспалённой фантазии. Это было её далёкое детское воспоминание.
