В другом письме Диме как образец вселенского православия Вяч. Иванов приводил в пример своего великого учителя: «Вл. Соловьев провозгласил, что он “право славный” не в современном, условном, а в исконном и полном смысле слова и потому видит в преемнике Петра главу Церкви Вселенской, как признавали его таковым истинные православные, напр. Иоанн Златоуст, составивший чин православной литургии, и учители славян, святые братья Кирилл и Мефодий. Из чего следует, что родившемуся в православии должно быть прежде всего хорошим православным… и когда он дойдет… до высшего класса в православии, тогда все ему само собой приложится, и он будет о Церкви думать как Иоанн Златоуст или Кирилл»[458].
Письмо к дочери отличалось совсем иной тональностью. По всей вероятности, Лидия переживала в это время затяжной кризис веры. Вяч. Иванов писал ей: «Тебе я не написал бы всего, что пишу Диме, – не потому что считаю тебя более подготовленной: напротив, в некотором смысле Дима впереди тебя, потому что у него определенное положительное благочестие… у тебя же благочестие тайное, невыявленное и боящееся выявления, покрытое пластом агностицизма и противления… Для тебя идет дело не столько о католичестве, сколько о conversion[459] в собственном смысле, в смысле “обращения” Св. Августина из манихейства в христианство… Акт присоединения поставил бы тебя в совсем новые условия духовной жизни. Он потребовал бы от тебя правильной жизни в Церкви и положил бы конец беспорядочности, неприбранности, запущенности душевного быта»[460].
Тем временем многие знакомые Вяч. Иванову католические священники настойчиво пытались как можно скорее обратить Лидию и Диму, но это вызывало лишь обратную реакцию. Католический прозелитизм среди русских православных эмигрантов в Западной Европе вообще носил в те годы характер внешнего давления. Один из замечательных деятелей мирового православия в ХХ столетии, владыка Антоний Сурожский, вспоминал, как во Франции его пытались определить в очень хорошую католическую школу. Но когда священник поставил условие, что мальчик должен стать католиком, будущий митрополит Антоний, тогда еще восьмилетний Андрей, сказал маме: «Уходим отсюда. Я не на продажу». Поверхностно-массовый, административный подход применялся там, где требовались внутренняя свобода, глубина и личностно осмысленный выбор, где совершалась тайна богочеловеческих отношений.
Не был доволен такими «стараниями» и Вяч. Иванов. В одном из павийских писем он прислал Лидии шуточное стихотворение, в котором упоминался и давний «домашний тотем» Ивановых:
После этого Вяч. Иванов резюмировал: «Я же думаю: не готов, а загроможден. И вся эта мобилизация тем особенно неприятна, что стесняет уже свободу решения и действия…»[461]
Чтобы привести в порядок мысли и духовный настрой, Лидия отправилась в Париж к своей тезке и подруге, которую почитала как старшую сестру и всегда советовалась с ней, принимая трудные решения, – к Лидии Юдифовне Бердяевой, жене философа. После изгнания Бердяевы жили в маленьком домике в парижском предместье Кламар. Еще до отъезда, в страшном 1919 году, Лидия Юдифовна в Москве перешла из православия в католицизм. Сам Бердяев, бесконечно любя жену, не мог принять ее взглядов. Он считал, что вся полнота и глубина духовной свободы возможна именно в православии. В Париже Бердяев был постоянным прихожанином Трехсвятительского храма, находящегося в ведении Московской патриархии. Даже когда значительная часть русской общины во главе с митрополитом Евлогием перешла под Константинопольский омофор, Бердяев не последовал за ней. Он твердо решил оставаться в Церкви гонимой и страдающей. Не покинула храм Трех Святителей и его свояченица Евгения Юдифовна. Но, несмотря на разномыслие, в доме царила атмосфера настоящей христианской любви. Обстановку этого кламарского жилища Бердяевых Лидия вспоминала такой: «В какой час ни зайдешь в этот домик, в нем всегда были гости. Вокруг большого стола без конца пили чай, закусывали, обедали и говорили, говорили… Споры и рассуждения не кончались, проблемы не разрешались.
– Как Вы можете работать в таких условиях, спросила я Николая Александровича.
Он ответил, что это ему необходимо для работы, что это та атмосфера, в которой у него рождаются мысли. При таком образе жизни работа по хозяйству была адская, и ее брала на себя кроткая и всегда ласковая Евгения Юдифовна. Сестры напоминали Марфу и Марию. Лидия Юдифовна жила аскетично, вся преданная молитве и медитации. Здоровье у нее было очень хрупкое»[462].
