О Бубере Вяч. Иванов писал: «Бубер оставляет сильное впечатление: это еврейский праведник с глазами, глубоко входящими в душу, – “истинный израильтянин, в котором нет лукавства”, как сказал И[исус] Христос про Нафанаила. Понимает он все душевно и умственно с двух слов. Он полон одной идеей, которая и составляет содержание умственного движения, им возглавляемого; эта идея – вера в живого Бога, Творца, и взгляд на мир и на человека, как на творение Божие. На этом, прежде всего, должны объединиться, не делая в остальном никаких уступок друг другу, существующие в Европе исповедания. Человек много возмечтал о себе и забыл свое лучшее достоинство – быть творением Божиим по Его образу и подобию. Не нужно говорить о Божестве как о предмете веры, это разделяет и надмевает; нужно Европе оздоровиться сердечною верою в Создателя и сознанием своей тварности»[448].
Обоих мыслителей объединяло стремление вернуться к чистому истоку и ветхозаветной религии, и христианства. Именно против этой библейской основы было направлено острие зла в ХХ веке.
В Павии Вяч. Иванов вел повседневную многотрудную жизнь профессора. Он преподавал древние и новые языки и помогал студентам, пишущим докторские диссертации, своими беседами и консультациями по лингвистике, литературе и истории. Особенно это касалось медиков, которые, как правило, недостаточно знали английский и немецкий языки. Платили за такую работу достаточно скромно, но Вяч. Иванов впоследствии говорил о годах, проведенных в Павии, как об одних из самых счастливых в своей жизни. О том, как протекали занятия, он сообщал в письме домашним: «По пон[едельникам], средам и пятн[ицам[немецкий; по втор[никам[, четв[ергам] и субб[отам] английский, с 6 до 7. Всех сорока студентов еще не набралось, но все же их уже так много, что я далеко не всех умею назвать по фамилии. Целый выводок matricole, т. е. новичков… Идет запись на немецкий и английский языки; англичан на несколько человек больше. Стараются… Мною очень любимый, умный физико-математик Cremante делает ряд сообщений по-франц[узски] по древней истории астрономии; я, конечно, поправляю и подсказываю выражения, не позволяю толпящимся вокруг перебивать и болтать. Все охотно говорят на скверном франц[узском] языке, но стремятся к совершенствованию речи и произношения»[449].
Доводилось Вяч. Иванову встречать в Павийском университете и соотечественников, приезжавших туда читать лекции. Выступал там Николай Оттокар – бывший ректор Томского, а затем профессор Флорентийского университета, специалист по истории городских коммун средневековой Италии.
Нередко наезжал в Павию из Варшавы старый друг Вяч. Иванова еще по Петербургу – блестящий филолог-классик Фаддей Францевич Зелинский. В Польше он стал академиком.
В январе 1927 года – в самом начале своего преподавания – по просьбе дона Леопольдо Рибольди (в том же году он оставит пост ректора и уйдет в монахи) Вяч. Иванов прочел цикл из четырех лекций о русской культуре, религиозной мысли и духовной традиции. Готовясь к ним, он проработал множество книг по истории России и русской Церкви. Цикл назывался «Религиозная мысль в современной России» и выглядел так:
1. «Русская церковь и религиозная душа народа»;
2. «Теза и антитеза: славянофилы и западники»;
3. «Толстой и Достоевский»;
4. «Владимир Соловьев и современники».
По ходу курса у Вяч. Иванова возникли разногласия с доном Леопольдо, о которых он рассказывал в письме детям: «Рибольди злился за длинное введение, для меня однако
Темы этого цикла, особенно последней лекции, были напрямую связаны с событием, которое произошло в жизни Вяч. Иванова еще до отъезда в Павию, 17 марта 1926 года, в день небесного покровителя поэта – святого князя чешского Вячеслава, и имело сущностное, итоговое значение для его жизненного пути. Он на деле – собственным выбором и поступком – осуществил завет Владимира Соловьева о христианском вселенском единстве. В этот день в римском соборе Святого Петра перед алтарем святого Вячеслава Вяч. Иванов прочитал формулу присоединения к католической церкви. Формула была не обычная, произносимая в таких случаях, а особая, составленная Владимиром Соловьевым. В тогдашней традиционной формуле, единой и для православных, и для протестантов, переходящих в католицизм, содержалось отречение от прежней веры и осуждение ее. Для Вяч. Иванова такое было неприемлемо. Он не отрекался от православия, а, оставаясь православным человеком,
