Сохранились протоколы нескольких заседаний «Академии стиха», на которых лекции Вячеслава Иванова по стихосложению конспективно записывала Мария Михайловна Замятнина, старый верный друг семьи, не оставлявшая ее своей заботой и после смерти Лидии Дмитриевны. По этим записям видно, что нередко лекции носили характер свободной беседы. Среди слушателей Вячеслава Иванова были Н. С. Гумилев, А. Н. Толстой, А. М. Ремизов с женой, сестры А. К. и Е. К. Герцык, немецкий поэт И. Гюнтер, в те годы постоянный участник литературной жизни Петербурга, впоследствии немало сделавший для популяризации русской поэзии Серебряного века в Германии как переводчик, Е. И. Дмитриева, в скором времени – Черубина де Габриак, участница знаменитой мистификации, придуманной М. А. Волошиным, в которую будет вовлечена вся редакция «Аполлона», П. П. Потемкин, позже известный «сатириконец», и другие литераторы. Вот некоторые фрагменты этих протоколов:
«. Дополнение к амфибрахию. Чистая напевность. Песнь о Вещем Олеге – народное сказание…
Народные песни. Анапесты могут случайно совпасть с амфибрахиями… , … Амфибрахий баллад… вышел из народного склада – вследствие родственности с песней…
Разговор переходит на рифму. Описывается одна из самых ранних средневековых рифмовок – испанский ассонанс через строку…
. Дополняет.
Богатые возникают в новую пору… Наша поэзия переняла это, и у Пушкина мы встречаем…
. У нас народная поэзия начинается с ассонанса, а затем развивается рифмованный стих, и затем …
Относительно богатых рифм – и у нас встречаются раньше Пушкина, в XVIII в. У Державина…
Первый белый стих у Пушкина – но есть уже и у Жуковского, который мастер белого стиха…
. Из эволюции белого стиха у Пушкина мы многому выучиваемся. Белый стих приближается к разговорной речи… Все, что свидетельствует о принуждении, не принадлежит белому стиху… У Блока замечательные белые стихи. В белом стихе пять стоп. Строфичного белого стиха не должно быть…
Происхождение строфы – тесным образом связано с хором… значит поворот. Стих обращается к этой форме первоначально всегда для периодизации. Хор повторяет движение от определенной точки. Самые строфы… не непременно повторялись, но возвращались к определенной фигуре, как в пляске…
Впечатление строфичности дает усиление ритмической строгости. Теперь все предпочитают строфы и стремятся удалиться от разговорной речи»[179].
При всей порой неясности этих записей, – Замятнина вела их поспешно, «с голоса», и, в отличие от Вячеслава Иванова, не была знатоком античных размеров и истории европейского стихосложения, – и по ним можно представить себе тот дух глубины и безмерной культурной всеохватности, который царил на ивановских лекциях «Академии стиха». Через призму открытий поэзии Нового времени по-другому, намного богаче, виделось и русское классическое наследие. Так, отвечая на вопрос о символизме у Пушкина и Тютчева, Вячеслав Иванов говорил: «Пушкин не символист, а Тютчев символист. Пушкин не символист, а даже мифотворец – например, поэма о Медном Всаднике, – следовательно, он символист. Но Пушкин мифотворец не потому, что он написал “Русалку”. В “Русалке” он дал только переложение мифа, а в “Медном Всаднике” он сам творит миф. Символ имеет живую реальную жизнь… Из символа рождается миф»[180]. Далее, развивая эту мысль, Вячеслав Иванов говорил о жизни мифа в поэзии своих современников: «Мы келейники имеем миф свой – Блок имеет свой миф, т. е. свою древнюю правду, которой он живет и движим, именно, вековечное… женское божество, которое воспринимает в разные его периоды жизни – например, в виде Прекрасной Дамы, близкой к Богородице, затем идут блуждания…
