За последнюю неделю река сильно обмелела, обнажив плешины кос и островов. Меньше стало работы на пристани, и грузчикам приходилось часами выжидать, когда с низов подойдет пароход и вытянет через мелководье перекатов баржи с грузом.
Булычевские приказчики теперь стали давать за разгрузку баржи с зерном или солью сущие гроши. Дневного заработка грузчику едва хватало на ситный да колбасную обрезь.
Тоскливые ожидания в тени забора Александровского сада рождали долгие и горькие разговоры о рабочей жизни. Все мрачнее становился Игнат. В часы безделья он косолапо ходил по пристани, загребая опорками всякий мусор, ввязывался в разговоры, за полштофа показывал подгулявшим приказчикам свою силу: разгибал подковы или заставлял ломовика взбадривать кнутом своего битюга, а сам, схватившись за задок телеги, расставив ноги, удерживал на месте рвущуюся вперед, храпящую лошадь.
К веселым приказчикам он подходил вразвалку, без улыбки, и не просил, а грубо требовал на полштофа. Его побаивались и торопливо совали в широкую грязную ладонь деньги. Из забавы получалось что-то тяжелое и обидное для зрителей.
— Ты, Игнат, — сказал ему однажды статный, кудрявый и, разбитной старший приказчик купца Ухова, — силен, конечное дело. Только силу свою плохо показываешь. Надо, чтобы людям удовольствие было за свои-то денежки, забава для отрад души. Улыбчиво, весело, силушкой-то поиграть надо, с уважением к людям. А у тебя все грубо да со злобой. А от этого и приятности-то нету.
— А с какого ляда я тебя уважать-то буду? — мрачно глянув на приказчика, ответил Игнат. — За то, что ты за мой труд гроши платишь, обсчитываешь? А сам вона какую будку наел! Пес ты, кобель цепной, при господине Ухове!
Подгулявшие приказчики зашумели, кто-то схватил Игната за грудь, кто-то дал ему подножку, ударил сапогом под вздох, и вмиг образовался вокруг мужика клубок сплетенных тел, тяжело дышащих, со злобой орущих людей.
Пока Афоня Печенег, Колька Ганцырев и другие ребята из артели Афони сбегали с откоса, Игнат уже поднялся, оскалил желтые зубы и взмахивал пудовыми кулаками. Колька увидел его глаза, уже не злобные и мрачные, а странно-веселые, отчаянно-озорные.
Игнат расшвырял приказчиков, троих сбросил в мутную воду у причала, а уховского холуя, у которого текла кровь из носа и ушей, загнал на дебаркадер. Тут Игната и перехватили «фараоны». В их сопровождении он шел до полицейского участка, широко шагая, размахивая руками, и, чего никогда не видел Колька, — на его заросшем диким волосом лице цвела победная улыбка.
Три дня продержали Игната в клоповнике И каждый день грузчики всей артелью ходили его навещать, передавали ему нехитрый харч.
Когда выпустили Игната, Колька пригласил его к себе, собрал всю артель в дровянике. Грузчики принесли водки и пива. Заглянул к сыну и Тихон Меркурьевич. Колька выпросил у Марины Сергеевны вчерашних пирогов с луком. Игнат много ел и пил, время от времени бросая отрывистые фразы.
— Нету жизни рабочему человеку, — говорил он, глядя из-под заплывшего бурым синяком глаза на Кольку, хлопал его по спине, басил: — А ты, младень, ничего, душевный. В силу давай скорей входи. И что не пьешь ты — тоже хорошо. И табачком не балуешься. Силы больше будет. А без силы нам никак нельзя… Афоня-то силен, только злости на жизнь у него нет. А без злости и сила не впрок, — и вдруг начинал кричать, взмахивая кулачищем: — Упрись, рабочий человек, и стой крепко! Не давай себя обдуривать! Подождите, загорится все это устройство, запылает!
— Ты, дядя Игнат, — замечал Афоня, — что-то все о злобе да о силе говоришь. А я считаю, что наука нужна, чтобы всю жизнь понимать, тогда и сила будет и на земле человек устойчивей будет.
Колька к этим разговорам жадно прислушивался, и такую тоску о грамоте, о науке он слышал в словах Афони, что в этот момент искренне осуждал свое холодное отношение к гимназическим занятиям.
В участке Игнату приказали в двадцать четыре часа убраться из города, и эта встреча всей артелью в Ганцыревском дровянике превратилась в проводы. Донька Калимахин сбегал домой и принес в подарок Игнату порыжевшие, но еще крепкие сапоги; Тихон Меркурьевич, размягченный сердцем от выпитого, подарил ему табакерку и меховую жилетку, сказав при этом:
— Лети, богатырь, гонимый властями, на простор божий. И нас, сирых, вспоминай иногда.
Убрали в затоны пароходы. Жизнь на пристани замерла. Даже буксир «Митя», мучаясь со своим паромом, перестал свистеть. Рассыпалась за ненадобностью песенная артель грузчиков.
Перед своим отъездом зашел к Кольке Афоня Печенег. На нем картуз с лаковым козырьком; от черного пиджака и брюк пахло магазином, скрипели новенькие сапоги.
— Не на свадьбу ли хочешь позвать? — пошутил Колька.
— Ну тебя, — отмахнулся Афоня. — Моя краля мне на глаза еще не попалась. Прощаться пришел. Нечего здесь делать. И мне пора вслед за Игнатом. В Нижний или в Казань махну.
— Надолго?
— Может, до весны, может, дольше. Как понравится.
— Жаль. Ты такой парень!..
