Колька отмахнулся от шутки отца и побежал к старту.
Путь пробега по ровной снежной целине был отмечен елочками и красными флажками.
У стартовой черты уже выстраивались лыжники: гимназисты, реалисты, коммерсанты. Почему-то никого из Колькиных друзей среди зрителей не было… «Так, пожалуй, лучше», — подумал он, не рассчитывая на удачу.
Томеш, в сером теплом пиджаке и вязаном шлеме, с незнакомым суетливым мужчиной, вероятно, из общества охотников, обошли участников состязаний. Поставили каждого на свое место. Оба покосились на Колькины лыжи. Отошли в сторонку.
Томеш посмотрел на часики. Поднял руку… и резко опустил.
Колька сорвался со старта и побежал по сверкающему насту. Начал отставать. Маленькие лыжи кое-где зарывались в снег, почти не скользили. Видя, что его обгоняют, свернул на чужую лыжню. Сразу стало легче. Перед финишем, напрягая все силы, вырвался вперед и оказался первым в беге на меньшую дистанцию.
Тихон Меркурьевич, раскинув полы тулупа, поспешил к сыну с объятиями.
— Поздравляю, поздравляю! Вот оно отеческое-то напутствие. Хе‑хе.
Все трое призеров получили по паре красивых охотничьих лыж. Организаторы соревнования угостили участников бутербродами и горячим крепким чаем.
Известный фотограф Лобовиков снял на карточку всех лыжников и особо — победителей.
Тихон Меркурьевич следовал за сыном до самой пристани. Запахнув тулуп и держа рукава на животе, он семенил по протоптанной тропе, а Колька шел сбоку на новых лыжах, подарив старые дымковскому парнишке.
— Я, брат, победу твою должен сегодня отметить скромным возлиянием. Не могу остаться в долгу у Бахуса, да и намерзся я.
— Где же ты совершишь это, папаша, и с кем? Смотри, не засни в сугробе, как в прошлом году.
— Э… дело прошлое. К Бачельникову пойду. Если чего, так Саня меня доставит. Матери — ни гу‑гу.
У пристани они разошлись. Тихон Меркурьевич повернул налево и по Пристанской улице мимо кирпичных купеческих складов побрел на Кикиморку, а Колька, положив лыжи на плечо, стал подниматься по лестнице на крутую гору.
Он шагал, глядя себе под ноги, через одну ступеньку; только на верхней площадке длинной лестницы остановился отдышаться и вдруг услышал знакомый голос:
— Приветствуем победителя, венчанного лаврами.
Перед ним стояли четыре гимназистки с коньками в руках, и среди них — Наташа.
— Поздравляем, Коля, с победой, — Наташа просто, как бывало прежде, подошла к Кольке, сняла пеструю варежку и протянула ему прохладную руку. — Мы еще на катке узнали о твоей победе и вот решили встретить, поздравить, — непринужденно болтала Наташа.
А Колька смотрел на ее лицо, окруженное выбившимися из-под платка заиндевевшими волосами, и чувствовал, как начинают ярко гореть его щеки, как бьется сердце и язык словно прилип к гортани.
«Что с ней? — подумал Колька с болью и горечью. — Ведь после того случая на реке, когда я держался, как мальчишка, Наташа на меня никакого внимания не обращала. А теперь… что с ней случилось? Надоела блестящая свита модников, и ей снова захотелось пококетничать с простым луковицким парнем?»
Колька шел рядом с Наташей, чувствуя себя неловким увальнем, и в ответ на ее настойчивые вопросы стесненно и односложно отвечал:
— Да, летом работал на пристани.
— Нет, больше за реку мы не ездили.
— Да, в шестой класс перетянулся.
Он не заметил, как и где оставили их вдвоем Наташины подруги. И когда они шли по узкой тропинке между сугробами, сталкиваясь друг с другом плечами, он с каким-то веселым отчаяньем подумал:
«Пусть для Наташи это только игра, кокетство. Пусть так! И все-таки хорошо, что она рядом!»
От этой мысли исчезла стесненность. Колька взглянул на Наташу сбоку раз и другой и вдруг стал свободно рассказывать ей о работе в артели грузчиков, о сильном и злом Игнате, о братьях Сорвачевых. Торопясь, он выкладывал Наташе все, что его волновало и беспокоило за эти месяцы, и на душе у него становилось так же легко, как бывало прежде, когда они оставались с Наташей вдвоем.
Под новый год Колька получил из Юмы письмо.
Митя писал:
