По краям дороги слабо шелестел молодой осинник. Между мрачных молчаливых елей тускло светились тонкие стволы длинных берез.
Быстро стемнело. Попадались гати. Под ногами часто булькала вода.
Среди острых макушек деревьев волчьими огоньками загорелись звезды. Бесшумной тенью перелетел дорогу ночной хищник, и все услышали, как в черной чаще жалобно закричала жертва.
— Вот паразит! — выругался кто-то из красноармейцев. — Ненавижу…
На половине пути лес оборвался. На мутном горизонте вспыхивали розовые зарницы. Из темноты донеслось гавканье собаки.
Остановились на привал.
Через час батальон, уже с заставой и дозорами, продолжал путь по намеченному маршруту. Миновали сонную деревню с собакой, лающей из подворотни, поднялись на взгорок и на рассвете были в намеченном пункте. Деревня огородами упиралась в обрывистый берег речки. Избы прятались в рябинах и черемухах. У приземистой мельницы шумела под мостом вода. Телефонные столбы бежали отсюда через озимое поле к селу, черневшему на горизонте.
Пока красноармейцы окапывались на этом берегу по обе стороны дороги, командир разведки и его помощник Ганцырев беседовали с бедняками деревни. Мужики говорили, что белые заняли вчера село и, наверное, сегодня заявятся сюда.
Целый день стрелки держали дорогу на мушке. Из окна курной баньки смотрела тупая морда пулемета. В сторону села плыли редкие прозрачные облака. В деревне протяжно блеяли овцы. На старой ветвистой березе неокрепшими голосами кричали грачата.
Под вечер послали в село по окольным дорожкам двух разведчиков, переодетых в крестьянскую одежду. В сумерках они возвратились, сообщили, что видели на улицах солдат в погонах. На площади у церковной ограды стоят три пушки. В церкви служили всенощную. У кабатчика и в чайной — веселье.
— Вот бы ночью нагрянуть и огоньком опохмелить их! Жаль, приказа нет, — посетовал командир. — Приходится ждать.
В ожидании прошла ночь. В солнечное утро, точно в праздник, покатились от села во все концы волны колокольного звона.
Николай попросился в разведку. Надел мужицкую посконную рубаху, домотканные штаны, шляпу. Для правдоподобия повесил за спину кису с запасными лаптями.
— Хорош! Форменный вятский Ваня! — восхитился командир. — Еще бы паршивенькую бороденку тебе для полноты портрета… Изъясняться-то по-крестьянски сумеешь?
Николай захыхыкал:
— Я-то? Ванька-то Доронихин из починка Елескинцы Пасеговской волости Вячского уезда? Ошшо как умею!
Командир расхохотался, ткнул его под девятое ребро.
— Артист, ей-богу. Ну, давай партийный билет и пистолет. В случае чего, скажешь — пробираюсь, мол, на Пермь, ищу жизни повкусней.
— А как же без оружия, если догадаются?
— Иди, иди. Таких ловкачей поискать на белом свете — не скоро найдешь.
Николай разулся, прицепил лапти к кисе и пошел по краешку дороги. Пекло солнце. Над горбатым полем, захлебываясь, пели невидимые жаворонки.
У ворот села босяка остановил патруль.
— Эй, мужик, кто такой? Откуда? Куда идешь?
— Чево? Я‑то? Пасеговский. К крестной в Пермь пробираюсь.
Солдаты заржали.
— До Перми тебе, дураку, лаптей не хватит.
— Хы, дак босиком пойду. До зимы подале, чем до Перми.
— Кажи документы личности.
— Была бумага из волости — в Вятке отобрали, хотели в Красную Армию, да я того… сбег.
— Ишь ты, мать тебя в дурака! Оружье есть?
Николай осклабился, вывернул карманы, вытащил из штанов рубаху, почесался.
Солдаты пошарили в кисе, ничего подозрительного не нашли, отпустили.
Со свистом высморкавшись, он неторопливо зашагал по улице, смешался с толпой, выходящей из церкви.
Видел он и три пушечки, и откормленных распряженных лошадей возле батареи, видел солдат в нерусской форме, наверное, чехословаков. Узнал, что в двухэтажном доме школы разместился штаб полка. Хотелось узнать еще больше. Он зашел в избенку, что победней, утолить жажду. Не успел поднести медный ковш к губам, как в дверь пролез солдат и приказал следовать за ним.
Солдат привел Николая к двухэтажному дому. У высокого с кровелькой крыльца стоял часовой и материл привязанного к палисаднику неспокойного вороного жеребца.
Конвоир ввел парня в накуренную комнату, подтолкнул коленом под зад к столу, за которым сидел багроволицый усатый офицер, а сам встал у дверей.
Офицер уставился на арестованного воспаленными глазами.
— Сними шапку, вахлак! Подойди поближе. Фамилия, имя, отчество?
— Ну, Доронихин Иван. Тятю звали Петром. Мы пасеговские.
— Документы?
— Нету у меня. Была метрика с печатью, да лешие в Вятке отобрали. Вишь в Красную Армию хотели меня. Сбег я, ну их к ляду. От Вятки до Яра, где на платформе, где как придется, ехал. Теперь, значит, на Пермь к крестной пробираюсь. Бог даст, доберусь.
Он застегнул на вороте рубахи пуговицу и ухмыльнулся.
Офицер наморщил лоб.
— Что от красных ты сбежал, ты это хорошо сделал. Но как же без документов? Кто, тебе, лоботрясу, поверит, что ты не красный шпион, не большевик?
Николай прыснул:
