— Ты не подумай, что я издеваюсь. Просто так, вырвалось. У меня на родине… тоже есть хорошая девочка, Марта, — мечтательно произнес офицер. — А ты, кажется, сильный молодой человек. Занимался спортом?
— Занимался. У нас в гимназии замечательный учитель гимнастики был. Пан Томеш.
— Как ты сказал? Томеш?
Колька бросил через плечо:
— Да, Томеш. Из Праги. Ян Вецеславович.
— Постой, постой! Будешь курить? А‑а, руки?.. Ну‑ка!
— Я не курящий…
Чех торопливо развязал веревку. Они шли по лесной тропинке, иногда задевая плечом друг друга. Чех оживился.
— Ты понимаешь, Ян — мой лучший товарищ. Вместе учились в Праге. Где же он сейчас?
— В Вятке. Руководит спортивным обществом «Сокол».
— Ай, Ян! Какой молодец! И ты учился у Яна?
— Ага, учился, — подтвердил Николай, растирая натертые веревкой синие рубцы на запястьях.
— Присядем, — показал чех на обрубок дерева, лежащего возле дорожки. После минутной задумчивости проговорил: — Послушай, передай Яну привет от Мейзлика, Иржи Мейзлика.
— Передам, на том свете, — усмехнулся Ганцырев.
Чех заглянул в его глаза и твердо сказал:
— Не‑ет, ты есть свободный. Я не могу расстрелять ученика моего Яна. Понял?
Николая ошеломило поведение чешского офицера.
— Дайте закурить, — протянул он руку, стараясь не показать волнения.
Мейзлик открыл серебряный портсигар, набитый сигаретами, чиркнул спичкой.
Николай почмокал, поперхнулся затяжкой, закашлялся. Мейзлик рассмеялся:
— Большевик, разведчик, у смерти в зубах был, а курить не умеешь.
— Так ведь и пан Томеш не курит, а я его ученик.
— Эх, Ян, Ян, как хочется на родину, в Злату Прагу… — вздохнул чех. — Надоело все до тошноты. Впутались мы не в свое дело. На черта нам драться с большевиками?.. Прощай, как тебя? Николай? Прощай, Николай!
Он подал руку Николаю и пошел обратно. Над его головой пролетела сорока, закачалась на молодой елочке. Чех дважды, не целясь, выстрелил в птицу. Сорока расхохоталась и нырнула в кусты. Чех засунул револьвер в кобуру и, не оглядываясь, зашагал дальше. И пока он не скрылся за деревьями, Николай все стоял и смотрел вслед своему неожиданному избавителю.
«Женюрка!
Невезучий я человек. Сколько прошло времени, а я по-настоящему в боях не участвовал. Рвался на фронт, а меня, как грамотея с гимназическим образованием, запихнули в канцелярию бригады. Теперь я вроде столоначальника. Хотя мое бедро мозолит пушка времен царя гороха, но все равно я — штафирка. С досады однажды пальнул в ворону и промазал.
Полки нашей бригады наступают. Развеваются боевые красные знамена. Звенят оконные стекла от артиллерийского грома. В тыл везут на одноколках раненых. А я сижу за столом, подписывая деловые бумажки, хлопаю печатью. Канцелярская проза.
Представь, знакомый тебе председатель комсомольской комиссии по отбору добровольцев, который отказался зачислить меня в отряд и оставил в губпродкоме, — комиссар нашей бригады и славный товарищ. Он уже был ранен, теперь опять в строю. Завидую ему, разумеется, завидую тому, что он защищает республику оружием.
Спасибо за внимание к моим старикам. Пишут ли наши друзья? Где Николай и другие?
«Женюрка, мне повезло!
На днях вызвали меня в политотдел дивизии и вручили приказ об откомандировании в Казань на военнополитические курсы. Буду политруком и — на фронт.
Пишу из Казани. Был в кремле, потом около университета, постоял на ступеньках его у входа. Так захотелось открыть дверь! Но все у нас впереди. Моя дорога к науке идет через войну. Победим врага, одолеем голод и тиф, и тогда, о башня Сюмбеки, я приеду в Казань и открою университетскую дверь.
