Ксения подобрала с холодного пола Вовкин тулуп. Овчина пахла мокрой псиной. Странный, малознакомый запах. А ведь она и сама нашивала эту одежду. Вот и тряпичный карман, притороченный с внутренней стороны крупными стежками. Пришит надежно, грубой ниткой, и не пустой. Ксения достала сероватый, сложенный вчетверо тонкий газетный листок. Она развернула газету. Заголовок немецкий, а статейки на русском языке. И картинки. На одной – белое поле, пересеченное вереницей чадящих машин со свастикой на бортах. Победоносные танковые колонны вермахта. На другой – группа веселых офицеров в летной форме. Белозубые улыбки, открытые лица. Один из них в советской форме с орденами на груди. Да ордена-то важные – Красной Звезды», Боевого Красного Знамени. Лицо офицера в нескольких местах разбито, но раны обработаны и покрыты чистыми повязками. Внизу снимка подпись на русском языке: «Русский летчик-герой, орденоносец Тимофей Ильин сдался в почетный плен». Тяжело сглатывая горькую слюну, Ксения дочитала пропагандистский текст до конца. Вот он, Тимофей, её пропажа. Она всматривалась в черты знакомого, но основательно забытого лица, словно желала запечатлеть их в памяти навек. Как же так его ранило? Разбита переносица, рассечен лоб под волосами. Рук и ног не видно, только грудь. Но гимнастерка цела и даже капитанские ромбы на месте, да и выражение лица все то же, нахально-ироничное. В окружении полудюжины немецких офицеров он чувствует себя вольготно, словно в ресторане «Прага». Ах, «Прага»! Майские гуляния, Тверской бульвар, безумная езда по ночным улицам. Она вспомнила его вкус, его запах, смех, объятия. Достало ума глянуть на дату газетенки. 29 января 1942 года! Сколько же времени они просидели на болоте? И сколько ещё просидят! Ксении вдруг стало трудно дышать.
На дворе тарахтела капель. Полная луна висела над верхушками елей, как уличный фонарь. Под ногами шелестела береста. На завалинке, возле дровника, рядом с забытым топором одиноко лежали брезентовые рукавицы. Здесь она вчера ещё колола дрова. Колола впрок, будто собиралась жить среди болот вечно.
– Прости меня, прости, – бормотала Ксения, собирая в ведро мелкие щепки и кору для растопки. – Я изменила тебе. Просто мне было страшно, понимаешь? Ах, если бы ты был рядом! Или хотя бы знать, что ты жив! Просто я не смогла сопротивляться. Мне было страшно и холодно. Но я это прекращу, уверяю тебя!
Она принялась всхлипывать и тереть переносицу рукавицей.
– Вот видишь, и я плачу. Могу ещё плакать! Ах, Тимка! Сколько слез кругом. Весь мир плачет кровавыми слезами! Вот шла я от Москвы досюда. Долго шла по дорогам и всё смотрела, как умирают люди, но сама не погибла. Только теперь… теперь…
Ведро с глухим звяком упало на снег, плечи её сотрясал озноб.
– А как Тимку твоего по батюшке? Отчество его как? – кашлянув для порядка, проговорил Вовка.
Ксения обернулась. Перед ней снова стоял кладбищенский сторож из деревни Скрытня в тулупе, накинутом прямо на исподнее, в валенках на босу ногу, в знакомом лохматом треухе. Ксения поймала его по-волчьи голодный взгляд и отвернулась.
– Оставь! Оставь меня в покое! Зачем всё это! Мы оба – предатели!
– Так любишь? Надо же!
– Да!!! – крикнула она, оборачиваясь. – Веришь, он каждую минуту со мной! Каждый миг! Вот и сейчас будто он тут, рядом, на этой вот завалинке! Будь он проклят! Но я его найду! Найду! Найду!
Потревоженные её криком, с верхних ветвей елок стали скатываться наземь большие пласты снега.
– … и ненавидишь, – Вовка закурил самокрутку. – Обидел. А ты его ещё и пожалела за то, что он тебя обидел.
– Не твоё дело. И запомни: я тебе не Марфа.
– Да и я не Тимка. Я суть Вовка Никто. А ты в моё отсутствие чаевничать-то перестала, оттого и тяжело тебе теперь.
Ксения подошла к нему, попыталась обнять. Он отстранился. Сколько же раз он обнимал её? Сколько раз согревал вьюжными ночами, называя неизменно одним и тем же, не её, именем. Теперь перед нею был иной человек, не тот, что обнимал, а тот, который вышел к ним из леса на рубеже Московской и Смоленской губерний. Лесник, кладбищенский сторож, Вовка Никто.
– А ты называла меня Тимофеем. И я терпел. Это было нетрудно, – внезапно сказал он. – Потому что большую часть жизни я откликался на чужое имя.
– Кто ты?
– Князь Долгоруков Михаил Михайлович. Родился в 1981 году в Санкт-Петербурге, русский, из княжеской семьи, беспартийный, окончил Императорское училище правоведения, служил в царской армии…
– Довольно! Ты назвался настоящим именем, потому что уверен – мне отсюда не выйти. Так? Или немцам меня задумал сдать?
Вовка рассмеялся.
– На что ты немцам? У них в лагере под Вязьмой таких, как ты, сотни тысяч. Мрут, кормить-то нечем. Немецкая дисциплинированность пала под ударами русской безалаберности. Но ничего! Эта земля сожрет и их, и нас. Все в неё ляжем. И враги, и друзья.
– Ты хотел воспользоваться мною. И воспользовался.
– Я хотел немного счастья напоследок.
– Ты плохо поступил. Опоил меня! Так?
