Когда Павел закончил читать это стихотворение, последняя строчка действительно полетела в густо усыпанное звёздами небо над Адриатикой. Туда, где пребывал сейчас поэт, написавший «Сербскую песню».
— Это Юрий Кузнецов, — сказала неожиданно для Словцова Станка и на его немой вопрос ответила: — Мы его знаем. Знаем и это стихотворение. Я когда-то преподавала русский язык, сейчас мало кто хочет его учить. Все учат английский. Я знаю и тот, и другой, знаю ещё немного итальянский, но русский — самый поэтичный.
— А сербский? — И сам же вспомнил прочитанное когда-то у незнакомого поэта:
— Да, это язык народа, который всё время воевал за свою свободу, — сказал Станко, в глазах которого замерли не смевшие выпасть слёзы.
— История России — это тоже постоянная война, — добавил Павел, — а последние сто лет мы воюем сами с собой…
— И мы… Что важно для русской души, то важно и для сербской, говорил преподобный Иустин, — заметил Станко.
— это Зоран Костич, на русском, — пояснил Павел. — А ещё недавно я читал новые стихи Радована Караджича…
— О нём теперь бояться говорить, — грустно сообщила Станка.
— Не поймают, — хитр
— это всё что я помню из этой книги.
Павел попытался напрячь память, но безуспешно.
— Вы знаете так много стихов наизусть, — признала Санка.
— Раньше знал много. Профессиональное. А теперь начал забывать. Не время для стихов — что ли?
— Если не будет времени для стихов и песен, значит — народ умер, — веско сказал Станко.
— А если везде, в каждой стране, в каждом городе будет одинаковый вид из окна, значит — умерло человечество, — подумала о чём-то своём Вера.
— Где-то под Белградом на белогвардейском кладбище похоронен мой двоюродный прадед, — вспомнил Павел. — Символично звучит: белогвардеец под Белградом.
— Там есть и красноармейцы, но много позже… — вставила Станка.
— Выпьем за них, — предложил Станко, — у меня давно не было разговора по душам.
Утерев ладонью густые седые гусарские усы, он вдруг затянул:
