— Выигрывает тот, кто придумывает правила. Мне ли тебе об этом говорить, Колин.
— Ты ему не доверяешь?
— Ты научил меня не доверять никому. И… если тебе не хочется делать эту работу… можно нанять… какой-нибудь албанец сделает это за копейки, особенно если рассказать ему на какой стороне сражался этот человек во время перманентных югославских войн. Таким образом, мы окончательно запутаем следы.
— Да какие следы, Джордж! С точки зрения Интерпола в этой песне у нас нет мотива! Успокойся, пальну я в твоего исполнителя. Всего и дел-то…
Получив письмо, Справедливый долго и внимательно рассматривал фотографию, где внешне беззаботные Павел и Вера стояли по колено в воде. За их спинами угадывался остров Святого Стефана. Справедливый помнил это место. Там он залечивал раны в начале девяностых после справедливой войны, в которой сражался на стороне сербов. Потом справедливых войн не было, и он начал маленькую свою… За деньги. За их деньги!
Он часто задумывался над тем, почему его ещё не накрыли, не поймали и не закрыли. Только ли благодаря профессиональному чутью, звериным инстинктам и почти экстрасенсорной интуиции? Или — потому что его боялись все, с кем он, так или иначе, соприкасался? Но благодаря последнему у него, если не прибавилось врагов, то не осталось и друзей. В итоге ему начинало казаться, что кто-то свыше ведёт его по краю пропасти через затейливые смертоносные траектории чужих интересов и страстей. Для чего? Вот этот вопрос можно было задавать небу сколь угодно долго. Оставалось полагать — ради того, чтобы совершить нечто более важное, чем всё происшедшее до сих пор. И теперь он позволил себе думать, что Павел и Вера — это как раз одно из этих событий. Из тех — ради чего.
И ещё — он последнее время всё больше разочаровывался во всём, что ему приходилось делать. Страшнее всего, что приходилось разочаровываться в концепции, идее собственной борьбы со злом. Во-первых, один в поле хоть и оставался воином, вопреки народной пословице, но и результативность у него была единичная. Во-вторых, приходилось быть и судьёй и прокурором и адвокатом одновременно, определяя за какое дело взяться, а за какое нет. При этом весьма часто следовало после уничтожения цели тут же уничтожать заказчика, который «рубил концы», нанимая убийцу убийцы. Так, одна смерть нанизывалась на другую и множилась. Смерть могла породить только смерть. И когда Справедливый всё отчетливее начал понимать это, он понял и другое. Не понял даже, а почувствовал, как умирает его душа. Если б на его месте был кто-то другой на «такой работе», с принципами «ничего личного» то он, вероятно, только бы обрадовался тому, что ночью кошмары не снятся, совесть почти не заглядывает в потаенные уголки сердца, и кровавые мальчики в глазах не скачут. Последние два года ничего подобного у Справедливого не было, но помимо души у каждого человека есть ещё разум, и именно разум подсказывал ему, что долгое отсутствие проявлений совести делает из него монстра. Причем банального монстра, а отнюдь не сверхчеловека.
В большинстве случаев тогда наступает момент — время вспомнить о Боге. Но и здесь у Справедливого была своя концепция. Он никак не мог понять Прощения… Не мог, или не хотел? Может даже не из-за отсутствия веры в Милосердие Божие, а потому как сам полагал добровольное пребывание в аду, дабы и там не давать покоя своим клиентам.
Но оставался ещё один вопрос, разгибающийся при ближайшем рассмотрении в восклицательный знак. Это был вопрос о счастье. Его тоже не было ни в какой понимаемой человечеством форме. Не было женщины, не было детей, не было уже цели, потому как идея терпела крах. Место убранной грязи тут же занимала грязь другая, а сам он уже по уши был в грязи и в крови. Грязь и пустота стали привычным пространством как внутри, так и снаружи.
«Может, дьявол играет со мной, оставляя меня жить, сохраняя меня на свободе?» — думал иногда он, выкручиваясь из многомерных ловушек. И мечтал умереть в бою… На справедливой войне…
Зарайский разочаровал его тем, что заказал собственную жену. Правильнее сказать — вдову. И мужчину, которого она выбрала. К тому же поэта. Был какой-то момент, когда Справедливый поверил в то, что деньги для Зарайского средство, а не цель. А оказалось всё также банально: и цель, и средство. Та же Вера пошла в своё время на встречу со Справедливым не из-за денег, а из понятного ему чувства мести. Теперь же господин Истмен пытался поставить на кон чувства… Но чувства ли это были при ближайшем рассмотрении или всё тот же инстинкт собственника? Пытаясь разобраться в этом, Справедливый впервые решил сыграть по собственному сценарию, а уж от своих правил он не отходил никогда.
