Обманки, змеи, еретички, Лесбии —
Жгут огоньки и чертят круг хранительный,
След вырезают припасенным лезвием
И пришивают шелковыми нитями
Навечно души на подол земли.
А мы б и так вернулись в эти странные
Просторы волчьи, к искрам на золе.
Послов на небо не пошлешь, сестра моя,
Спросить, что приключилось на земле.
А и дошли бы – нашему послу ни царь,
Ни Бог не скажет, кто из нас правей.
Но что тебе, что мне с того, ослушница
Славянских расточительных кровей!
Ведь мы еще не разочлись погонями.
В дурной крови, и злобе, и болях
Придем, как были, пешие и конные,
У всех у нас один разбитый шлях…
Но этот мальчик с первыми погонами —
Зачем он здесь, на обмерших полях?
Иль уж сошлось – смиренными молитвами,
Да свежей кровью ведьмы-оборотенки,
Да что, сестра, про черный день хранила?
Да белыми, без примеси, палитрами,
Да поминальным плачем мати-родины,
Да несусветным бредом Даниила
Все вместе мы завязаны, запроданы,
Твои, ворожка, хвастайся уловом.
А не иначе, зелье приворотное
Ты заклинала тем бесовским словом!
Давно ли им и ангелы грешили,
А маги приручали бесов юрких —
Что отрекаться, все ему служили,
И даже ты, и даже ты, мой юнкер.
…
Однако, на пространствах пустыря —
Ах, мы забылись, ангел, мы забылись,
И к лучшему: болотные русалки
Нам предлагают только память – были
И посильнее заговоры прежде,
Ворожки их обходят – и не зря.
И если вспомнить, их лишь раз писала
В пиршественной палате Валтасара
Рука – не мужа ли в льняной одежде? —
И перевел их Даниил. А впрочем,
Тогда он звался именем царя,
Которому бесславие пророчил
И царство, отошедшее чужим.
Не будем повторяться, Саломея.
Что нам с тобой делить в моей глуши,
Где все мы родились под знаком Змея,
Где всем однажды снился Назарет
И по власам стекающее мирро.
Как жить, сестра, прикажешь в этом мире,
Где больше мы не сможем умереть?
Что посулишь – ведь цел еще сосуд,
Тот, с узким горлышком, для благовоний,
И помню я, как купол пел и камни
В малиновом плывущем перезвоне…
Но ты права: мы не пойдем на суд
К Христу со стен капеллы в Ватикане.
Нам дом забыть и жить в земле любой,
Вместо берез глядеть на кипарисы,
И никогда не слушать литургию,
И положиться на твои капризы
Все легче, чем увидеть над собой
Всю в розовом, изящную Марию.
Но можно ль доверяться мастерам,
А их созданьям? – упаси нас, Боже,
Уж потому хотя б, что их игра
С Твоею так пленительно несхожа.
А нам, донесшим до слепых снегов
Жуть и восторг: ах, как она плясала! —
Чему нам верить? Менее всего
Посланьям обратившегося Савла.
Но им, ее собратьям, игрецам,
На наши страхи отвечавшим смехом,
И не видавшим Твоего лица.
лишь знавшим, что скитался голос Твой
Улыбчивым, неуловимым эхом
В лесах, пожалуй, где-то под Москвой —
Нет, кажется, в провинции, под Римом,
Флоренцией, где до сих пор в окне
Тот, кто писал Марию на стене
Забытой Богом, проклятой капеллы,
Достойной быть пристанищем сибиллы,
Где обретали плоть неповторимо
И так непоправимо обрели
Шесть дней творенья, книга Бытия
И люд, пришедший от краев земли
В какие-то престранные края…
И подивись, как точно рассчитал, —
Ах, как он лгал, он чувствовал, безбожник,
Что там, в Литве, непризнанный художник
Всю жизнь потом о Риме промечтал, —
Им верим. Да случалось и со мной
Два раза или три – во сне, в болезни,
И помнится немногое: спешишь,
Сухое небо, душно, ни души
На всем пути… пруды, ступени лестниц
И все шаги как будто за спиной,
Не более, не боле, ангел мой.
И то мне странно: что мне Галилея,
Пески, Ершалаимские пруды?
А в северной Венеции сады
И ночи, ночи крыл твоих белее,
Как снег зимой, как легкий снег зимой.
И ты ведь помнишь, я была не здесь:
Почти как ты, пожалуй, чуть подальше
От этих мест, от этих милых мест.
Мой ангел, я их помнила, и даже
Что небо там – подобие слюды,
Что сон Невы насторожен и чуток,
Еще двух сфинксов – царскую причуду
И между них ступени до воды.
Еще дожди, которым не отмыть
Египетской, пропахшей солнцем пыли,
Еще друзей, с которыми любили
Сюда прийти до наступленья тьмы.
Здесь, на ступенях, времена почили —
Полувремен коснулись только мы.
Здесь место нам, и разве мы не скрыли,
Как близко нам случалось быть к концу,
Как падал снег до всех краев земли,
И что в руках по небу пронесли
Две женщины – и ветер бил в их крылья,
И волосы хлестали по лицу…
Мы здесь почти не жили. Не спеши,
И сам пришел сюда ты не за тем ли?
Вот лист летит, и вот другой лежит,
Листья шуршат, в них тонет свет и земли.
Пик листопада, день всегда прошедший,
Пропущенный, поскольку – выше сил,
Как тот, второй из датских сумасшедших,
Нас безрассудно прошлым оделил.
Мы не уйдем. Если уйдем – вернемся.
Мы здесь почти не жили. У воды,
Как ты, сложив ненужные крыла,
Увидим – по реке плывут листы.
И у ступеней, где вода светла.
Свои увидим лица. Мы вернемся.
И снова заторопимся – скорей —
Опять уйти, или еще стареть
С теми, кто плачет – или с тем, кто платит
За белый снег, за белый шелк знамен,
Не все ль равно – и до конца времен
Всегда нам полувремени не хватит.
Теперь прощай. Октябрьские дожди —
Не лучшие свидетели беседы,
И этот вот надолго зарядил,
Дай Бог, чтоб завтра кончился к рассвету,
А в вышине – все, что нас так влекло
До слова, до начала мира – воды.
И ангелы ложатся на крыло
