Зачем тогда я был в Нью-Орлинзе в тот год, когда наткнулся на распрочертовского старикана. Он напоминал одного человека, которого я знал в Уошингтоне, О. К., в 1942-м, весной, когда я поехал туда работать на строительстве – Здания Пентагона в Арлингтоне, Вёрджиния, сцена неизвестного солдата; днем я, бывало, глядел вверх из пыльного мерцающего марева большой работной колготы (то было примерно как будто мы строили новую Гефсиманию) и видел опоры и порталы особняка Роберта Э. Ли, и говорил себе: «Наконец я добрался до Юга». А год спустя, из окна больницы в Бетезде, Мэриленд, видя, как маленькая грунтовая дорожка вьется прочь в серые леса, к Западной Вёрджинии, я говорил: «А теперь мне нужно исследовать ту старую серую дорогу, что идет на Запад». Нью-Орлинз, тот мужик, говорю тебе, город жаркий, прекрасный город, канеш, там можно голодать, как и везде; и мужик хороший, звали его – я забыл, но, забил, но он когда-то был Губернатором Штата Флорида, веришь-нет, и брился со мной под жаркими тропическими вентиляторами на потолке старой опальмленной Нолы с ее рокочущей большой рекой, что катилась от самых окрестностей Бьютта, подбирая грязь, пока спускалась, и теперь так же велика и безумна, как в последний день Потопа. Нью-Орлинз, где Шервуд Эндерсон и Уильям Фолкнер пили вместе дурную срань и шатало их по Vieux Carré[44], и где люди вроде Трумэна Кэпоути рассекали, словно подводные чудовища по улицам, с Теннесси Уильямзом – хотя я знаю Нью-Орлинз лишь вполовину хорошо и не могу на самом деле сказать, кроме как, я ж говорю, я знал этого чертова старикана, который оттуда родом, звали его Бык Хаббард, Большой Бык Хаббард из Растона, Лузьянна, и вот как и когда я с ним познакомился и что случилось потом. Первый вид мне открылся на старые краснокирпичные, наверно, вы б могли сказать, георгианские дома Уошингтона однажды солнечным жарким днем в мае, после того, как я вздремнул, чтоб отдохнуть после долгой поездки автобусом из Нью-Йорка и Бостона, я подумал, в минуту пробужденья от сна о жизни и всем таком, что я на самом деле в Нью-Орлинзе, и Нью-Орлинз с тех пор никогда не выглядел красивше, поскольку, в конце концов, Уошингтон и ЕСТЬ врата к Югу. Время пришло всем до единого неженатым американским мужчинам выйти и стать сутенерами. Это я добавил в духе всей этой штуки. И, разумеется, я на самом деле вот что в виду имею, у женщины есть – у женщин такая сила есть, что иной альтернативы спасенью нет. Пусть все молодые женщины будут блядьми, старые – дамами… которым это делать по-прежнему нравится. Совсем как во Франции, как в безумных грезах Хенри Миллера – В Нью-Орлинзе тебе только-то и надо, что посиживать на дамбе да поигрывать яйцами, пусть рука у тебя болтается над яйцами, как будто тебе наплевать и, наконец, и наплюешь. Все мы будем такими, как на свалке давным-давно; или как тот парень, которого знал, когда был маленьким, а он, бывало, шлепал по всем задницам женщин, включая твою мать, на вечеринке и хохотал, как ненормальный. Тот парень исчез с американской колготы; без него мы все будем – зачем я вообще рассказал тебе про то, как разлив Реки Миссиссиппи или Красной Реки может затопить поле для гольфа и размыть все лунки? и заставить мужчин в белых штанишках рыдать? и напомнить им, что вышли-то они все из грязи? и что люди по всей стране до сих пор живут в грязи, и им это нравится? вроде У. К. Филдза, живущего на речной барже в 1950-м, что стала теперь настолько стара и кучеряво обветрена, что ее просто оставили торчать на голой набережной Сент-Луиса на солнцепеке тех дней, когда единственные люди на булыжном бережке – никчемные негритосы-мальчонки, что сачковали из Педоцентричной Школы либо от старого отшельника реки, чуя палки сплава, вероятно, из Фарго, Северная Дакота. Чего, мальчик, борода моя прирастает и подумать об этом только. Чего, но я видел, и, скажем, теперь, упомянуть, я не расклеюсь НЕПРЯМЩАЗ! – ииииииик! иик! ииик! Надо бы мне, я в смысле, мне с – то есть, я раньше писал Иик и Срань по всем своим дням в колледже… серыми ноябрьскими днями… сидя… комната… сачкуя… Современная Цивилизация. У меня не было ничего, кроме неуваженья к своему преподу, эт точно. Позднее, когда Марк Ван Дорен вынудил меня осознать, что преподаватели могут быть в натуре интересны, я, тем не мене, почти все время свое проводил, грезя о том, каким он должен быть в реальной реальности, а не слушал, что́ он говорил. Хотя одну большую штуку я действительно помню, он говорил, вот: «Идеального друга встречаешь каждые два или три года, случайно, и не можешь перестать с ним разговаривать; а когда он уходит еще на два-три года, ты совсем не грустишь; когда вновь встречаешься с ним, все происходит опять. Он твой идеальный друг». Должно быть, таков сам Ван Дорен. Этому человеку они устраивают банкеты, выпускники его, и плачут, вся эта саркастическая профессура, к тому ж. Он поднял взгляд от работы, которую я написал, и сказал: «Смешливые Лины?» удостовериться, что я действительно сказал «Смешливые» перед китайским именем «Лин», и то был у него единственный вопрос ко мне. Можно ль недоумевать, отчего люди так его любят? Я не знаю, кто этот парень, я просто на него наткнулся – пока мужик этот возделывал свою ферму в свободные часы, или то есть, немного что-то делал средь цветов, и грезил, мой отец сидел у линотипной машины, пыхая сигарой и плюясь в плевательницу, куда время от времени падали и кусочки горячего свинца, дымясь. Разница в их классе… стилях достиженья. (Я намеревался сказать, что мне жаль было и т. д…. оно шипело в плевках… линотип (машина, используемая для спасенья безумья из чумовых рукописей).) Все это… Они пытались затащить меня обратно в пропасть тьмы, но им не удалось. Я говорю обо всех людях, всех чудовищах, что существуют на этом свете. Этого старого маэстро новой песенке не научить.
