Все скульптуры стоят парами: справа пионер с горном и слева пионер с горном, справа барабанщик и слева барабанщик. Под барабанщиком написано “Тревога”, под пионером с горном – “Призыв”. Дальше стоят пионер с голубем (“Миру мир!”), пионер с рюкзаком и поднятой ногой, будто он взбирается на гору (“К вершинам!”), пионер с натянутым луком (“В цель”). А затем – снова пионер с горном, пионер с барабаном, и так далее, до самой трибуны с флагштоком, где по утрам начальник лагеря и старший пионервожатый принимают рапорты и произносят речи».
В первых отснятых кадрах этого эпизода в декорациях художника Бориса Бланка с величайшей точностью, я бы сказал, скрупулезностью было реализовано в материале буквально все описанное в этом куске. Даже трудно сказать, слепо ли шел художник за авторами в образном видении объекта, который был назван «Ворота лагеря и главная аллея», или авторы, сочиняя сценарий, угадали образ, могущий возникнуть в фантазии именно этого художника.
Я позволил себе привести в качестве примера описательной части начало сценария кинокомедии «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен!». Чем подробнее, конкретнее и жанрово определеннее описаны предполагаемые обстоятельства, тем больше доля сценариста, его замысла, в реализации кинофильма.
Описательная часть определяет прежде всего характер будущей картины, ее стиль. Но сейчас вместо серьезных рассуждений о ключевом значении авторской интонации для понимания жанра написанного, в голову почему-то лезут шутливые ильфовские фразы про сценарий еще дозвуковой. «Тесно прижавшись друг к другу спинами, сидели две обезьяны». И другой вариант: «Спинами тесно прижавшись друг к другу, две обезьяны сидели».
Неужели не ясно, что в первом случае это сценка из научно-популярного фильма, а во втором – из кинокомедии? Проверьте себя, как только ваши глаза пробежали по второй строчке, губы сами собой растянулись в улыбку. И если в первой фразе у вас, у читателя, не возникает яркого образного видения этого эпизодика, то во второй, написанной квазигекзаметром, ваша фантазия начинает выискивать в запасах памяти самых смешных, самых трогательных или, наоборот, самых удрученных обезьян, сидящих в мизансцене пикассовской «Размолвки».
На первых же занятиях я всем своим ученикам предлагаю сочинить эпизод на заданный диалог.
«– Ты слышишь?
– Нет.
– Прислушайся…
– Не может быть!..»
А сейчас я хотел бы попросить каждого, кто прочел эти четыре реплики, придумать ситуацию, в которой они могут быть произнесены, и вообразить себе людей, их произносящих. Впрочем, поместить их в какую-нибудь криминальную, приключенческую или военную историю труда не составляет, да и в любую другую, даже самую бытовую, тоже, потому что такой диалог может прозвучать в бесконечном числе вариантов жизненных ситуаций. Сложнее определить для себя его героев так, чтобы они имели личностные характеристики. Однако с помощью принудительного фантазирования и эта задача вполне разрешима.
Итак, у каждого из вас есть свой придуманный эпизод на заданный диалог. А вот еще и две взятые наугад работы моих вгиковских студентов на эту же тему.
«Ранняя осень. В аллеях парка ни души. На дальней скамейке двое. Девушка сидит. Юноша прилег на жесткие доски, его голова у нее на коленях.
Они молчат, наслаждаясь тишиной дня, клонящегося к вечеру.
Девушка встрепенулась.
– Ты слышишь? – спрашивает она.
Юноша перестает жевать бутерброд и, запрокинув голову, глядит в ее лицо.
– Нет.
Она прижала его голову к своей груди, где сердце, нет, чуть ниже.
– Прислушайся…
– Не может быть!..
