– Знаете, как должна идти похоронная процессия? – спросил Климов и, взяв лист бумаги, нарисовал огромный, лежащий в изометрической проекции вопросительный знак. – А точкой будет гроб, – объяснил он. – Когда я представил себе это, я, пожалуй, понял жанр… И процессия идет под звуки очень траурного марша… А бородатым пенсионером, который произносит речь, будет Дынин, тот же Евстигнеев, начальник лагеря, только в огромной бороде…
Мы пришли в восторг, и наш «рабочий» роман состоялся…
Я до сих пор чувствую, как сердце мое захлестывает теплая счастливая волна…
Это случается не часто, но случается! И картина, которая возникает в результате такого романа, резко отличается от картин, рожденных без любви. Они, эти «безлюбовные» картины, чаще всего бывают какими-то нейтральными, так сказать, на все вкусы, а значит, ничьи. А вот те, другие, «любовные», имеют, как правило, резко выраженную индивидуальность, свой характер, они из тех, что сами рекрутируют своих зрителей.
Я вообще думаю, что серьезный художественный фильм не может претендовать на всеобщее признание. Как, впрочем, и чья-то жизнь. И если он всем безоговорочно нравится, то к нему невольно появляется какое-то недоверие – то ли он рассчитан на всеядность, то ли ориентируется на моду. Если же он создан киногруппой, состоящей из единомышленников, объединенных единой художественной волей режиссера, а такой режиссер наверняка самобытная яркая творческая личность, то он, этот фильм, не может не вызывать приязни у одних зрителей и неприязни, даже негодования, у других. И чем больше разлет чувств, которые он вызывает, тем больше, мне кажется, запас художественной энергии.
Дело началось с того, что нам с Ильей Нусиновым предложили, и не кто-нибудь, а сам И. А. Пырьев, написать сценарий по пьесе А.Толстого и П.Щеголева «Заговор императрицы».
Один тогда еще довольно молодой, а потом чрезвычайно знаменитый театральный режиссер взялся было за эту работу, но что-то не задалось в сочинении сценария, и он ее бросил. Шли шестидесятые годы, годы иллюзий и несбывшихся надежд, руководству «Мосфильма» не хотелось расставаться с этой темой. Шутка ли, закат самодержавия на Руси, появление старца-чудодея Гришки Распутина, государева семья, германская война, инфернальная жизнь петербургского света и прочее и прочее… Мы согласились, но, вникнув в пьесу, решили от нее отказаться – она была, на наш взгляд, фальшивой и вульгарной – и самим сочинить оригинальный сценарий, подойдя к работе, так сказать, «архивно», «музейно» и, если можно так выразиться, «интервьюально» – ведь еще были живы прекрасные старики, которые своими глазами видели и Распутина, и августейшую фамилию, и Государственную думу, и многое другое из той, теперь уже такой необъяснимой жизни, да и тогда, пожалуй, тоже…
И мы, высоким штилем говоря, припали к животворному источнику подлинного документа. Это ни с чем не сравнимое чувство! Настоящее волнение охватывает, когда в твоих руках, к примеру, оказывается фотографический снимок какого-нибудь исторического деятеля тех лет, и не полиграфическая репродукция, а действительный отпечаток, который тот, кто позировал фотографу, держал в своих руках, хранил в семейном альбоме, именно тот, кто принимал величественную позу в пяти аршинах от громоздкого аппарата, и абрис именно их лиц проходил сквозь линзы объектива и совершал известный оптико-химический процесс на светочувствительном слое стеклянной пластинки… И вот через несколько десятков лет я беру этот снимок и вглядываюсь в него. И он ответно глядит на меня, как в свое время глядел на свой оригинал… О, подлинность, какая эманирующая сила заложена в ней!
Как было удивительно видеть, что многие снимки и документы складывались в папки при нас, что больше полувека никто не требовал их из архивных хранилищ. Казалось, что мы со своим «высоким» разрешением заниматься этой темой пробудили к жизни царство, замершее в некоем жутком сне. Да, видно, так оно и было на самом деле: одни, те, кому «было можно», не лезли в эти «дебри», а другие, кому «нельзя», тем было нельзя, и все тут. В конце концов, кто из «допущенных» так уж интересовался записной книжкой царя? Кому была охота оставлять свою фамилию в формуляре папки, содержащей совсем необязательную информацию, отличную к тому же от узаконенной? А вдруг: «Подать сюда Ляпкина-Тяпкина!..» Так что наши имена были первыми после двух или трех исследователей, работавших с этими документами более тридцати лет назад…
…А письма, дневники, записные книжки – как отпечатки некогда живых существ на камнях, современниках этих существ. Их можно разглядеть, ощупать, представить себе живыми…
И будь я графологом, я бы постарался разобраться, что за личности стоят за тем или иным почерком, за тем или иным рукописным документом, понять, каковы их характеры и каково было их настроение в те миги, когда перо скользило по бумаге…
