И между начальным и конечным ударами протекает достаточно времени, чтобы потихоньку, когда дирижер отвернется, выскользнуть из оркестровой ямы, выбежать на улицу, встретиться с друзьями, шепнуть кому-то доброе слово или оказать обещанную услугу, а то и прыгнуть в чью-то машину и рвануть на краткое время по важному делу… А потом одним духом примчаться обратно, ужом проползти к своим трем котлам, с налета подстроить их и вступить – как и положено, «по руке», – чтобы гулкий грохот в нужный миг, величественно взмыв к потолку, обрушился на все ярусы зрительного зала. А потом… Потом виновато улыбнуться дирижеру, еще не справившемуся с приступом гнева на своевольного литавриста, который, едва возникает хоть чуточная пауза, тут же исчезает, словно гонимый какой-то нечистой силой…
Но наш литаврист – еще и композитор. И это, как он считает, главный его талант. Правда, ни одной страницы своих сочинений он пока не написал. Но в душе его давно уже зреют поразительные симфонические замыслы, за которые – из-за вечной спешки – все никак не удается серьезно засесть. Стоит ему хоть на миг остаться одному, как тут же пальцы тянутся то к бумажной салфетке, то к сигаретной пачке, чтобы немедленно записать на торопливо начертанных пяти линейках только что сочиненную тему или какой-нибудь особо удачный пассаж для будущей оркестровки. Потом вдруг неожиданно в кафе появляется знакомый, и все салфетки с великими созвучиями и счастливыми идеями остаются на буфетных стойках, пачки от сигарет летят в урны – и гениальным музыкальным фразам, увы, опять не дано соединиться на нотном листе. А что же делать? Ведь так много верных друзей, так много милых подруг и еще больше – удивительно симпатичных незнакомцев и незнакомок, наверняка нуждающихся в немедленной поддержке, помощи и опеке… До своих ли тут сочинений? Вот и посмейте осудить его, такого всеми любимого, такого необходимого множеству людей, рассчитывающих на его ободряющее слово, понимающую улыбку…
У Отара в кармане пиджака всегда находилась пачечка аккуратно нарезанных листков бумаги, словно карты для пасьянса, на которых были записаны то название эпизода, то чья-то реплика, то некая деталь, то еще что-нибудь вызывающее мгновенную образную ассоциацию. Все время он тасовал эти листики и располагал на столе длиннейшей строкой, перекладывал их, менял местами, добиваясь все более внятных и значимых сочетаний художественных элементов фильма… Да, именно фильма, который он непрерывно сочинял, проверяя зорким глазом своей фантазии, как складывается сюжет, как создается атмосфера, как возникают «неслучайные случайности», столь существенные в искусстве. Так жизнь вокруг героя, к слову сказать, уже нареченного Гией Агладзе, обретала дыхание и многомерность – уже не только в фантомах режиссерских предположений, но в конкретном пластическом видении. Удивительный дар у Отара Иоселиани!
А мы тем временем сочинили и написали либретто. А потом грузинские сценаристы написали сценарий. А режиссер нашел ему прекрасное название: строчку из старой народной песни. И снял фильм «Жил певчий дрозд». О чем он?
О том, что жил на свете Певчий Дрозд, что жил он и пел. Ведь он был Певчий, этот Дрозд! Голос был у него замечательный, и тот, кто слушал его, заслушивался. И друзья наперебой старались залучить его к себе, и у тех, к кому он залетал, каждый раз бывал маленький праздник, такое уж у Дрозда было свойство… Потом Певчий Дрозд погиб. Но жизнь тех, для кого он пел, вроде бы и не изменилась вовсе, разве только на самую малость. А не бесплодно ли он прожил свои дни, Певчий Дрозд, не тщетно ли? Жил для всех – а значит, ни для кого? Тратил душу по мелочам, летал, суетился, вечно спешил, а после себя не оставил ни вдовы, ни детей, ни своей музыки… Ничего… Впрочем, быть может, у кого-то и сохранились едва приметные, пустяковые свидетельства его прилетов, память о нем, Певчем Дрозде, о его песнях. Но ведь даже повторить их никому не дано: дроздиные они, птицы другой породы… Но иногда, исподволь, ни с того ни с сего в памяти тех, кто хоть раз их слышал, вдруг что-то начинало переливаться, щелкать, свистеть – и на душе теплело… На миг… Вот и все. А ему бы, Дрозду… Эх, да что говорить!
Но это уже не память о сценарии, нет, это память о фильме. О фильме, который я увидел как бы со стороны и запомнил на всю жизнь.
И я думаю, что это, вероятно, истинное отношение сценариста к картине настоящего режиссера.
