Если бы Ноэль была здесь, она бы увидела Нити Сафи и сказала бы, что на самом деле значит это беспокойное отчаяние… Или это было просто странное, мимолетное мгновение. Мимолетное. И оно уже закончилось.
Но Ноэль не было рядом, и Сафи не могла сбежать. Когда комната и лица закружились вокруг нее в захватывающем дух вальсе, внутри звучал другой вальс – ложь и истина разбивались о ее магию со всех сторон. Она знала, что нужно остановиться. Уйти. Выблевать эти пирожные с кремом и выговориться в пустоту стен, так, будто она говорит все это Ноэль.
Что-то поменялось в Сафи после танца – после Мерика, – что-то изменилось и внутри Леопольда. Он не позволит ей оставить его. С каждым танцем показная улыбка на его лице становилась шире. Его слова покрылись слоем притворства. Она не понимала, почему…
Пока музыка внезапно не прекратилась, и вместе с ней не остановился и танец. Пока Хенрик не потребовал тишины в зале и не подозвал Леопольда к себе. Пока Леопольд не потащил Сафи к императору и тяжелые, невозможные слова не сорвались с губ Хенрика.
– Готова ли ты, Сафия фон Хасстрель, – промычал император, кивнув Сафи, – стать невестой моего племянника, Леопольда, и будущей императрицей Карторры?
Колени Сафи подогнулись. Она начала падать, Леопольд сумел подхватить ее и сделать так, чтобы все движения выглядели естественно.
– Полли, – прошептала она, цепляясь за его шею непривычно слабыми руками. – Полли, пожалуйста… скажи, что… Полли…
– Это правда, – пробормотал он, сжимая ее крепче. Удерживая в вертикальном положении. Комната наполнилась смущенными аплодисментами, будто все были потрясены этим заявлением, как и она.
– Я… не могу. – Она покачала головой.
– Я знаю. – Все, что он ответил.
Она отпрянула, сердце грозилось выскочить из груди, ее глаза уставились на него. Привычный оттенок морской волны сменился на стальной. Подбородок Полли был напряжен. В нем не было ни капли лживого притворства.
– Ты… знал, что это случится, – пробормотала она, хотя язык и губы не слушались. – Почему ты не сказал мне?
– Потому что я не хочу этого и надеялся, что до этого не дойдет.
Затем он схватил ее руки, сжал и закружил ее, чтобы заставить хлопать зрителей, любопытных мастеров, бесстрастных женщин султаната, потрясенных доний и донов.
– За множество счастливых лет вместе! – воскликнул Леопольд, приподнимая ее руку, и Сафи не могла не заметить довольную улыбку, которая светилась на губах императора Хенрика.
И отсутствие ее дяди в толпе.
Сафи поняла еще кое-что, от чего в горле стало горько. Дядя Эрон знал, что это произойдет. «Правда». Но это не была та свобода, которая ей обещана. Брак с императорским наследником был далек от свободы в понимании Сафи, так что за дерьмо ей скормили дядя, Хабим и Мустеф? И как, черт побери, теперь отправиться к Ноэль? Это был конец всему.
Сафи оглядела каждое лицо в толпе, ее руки дрожали в руках Леопольда. Она искала голубые глаза Эрона. Темную голову Мустефа. Кого угодно знакомого. Ей просто нужно было, чтобы кто-то встретил ее взгляд и подтвердил ответным взглядом, что она имеет право злиться. Имеет право быть напуганной до смерти.
Но в толпе не было ни одного знакомого лица. Она даже высматривала принца Мерика, его серебристо-серый плащ, но он и остальные нубревенцы исчезли из зала, как и ее дядя, и Мустеф.
Сафи была один на один с дрожью в коленях и с болью в горле.
Потом ее безумный взгляд остановился на женщине с морщинистым лицом и крепко сбитой фигурой, которая, по смутным детским воспоминаниям Сафи, бывала в поместье Хасстрелей: донья фон Бруск. Волосатый подбородок женщины двигался, как у коровы, жующей жвачку. Она резко и ободряюще кивнула девушке и медленным шагом начала продвигаться сквозь толпу. К Сафи. Когда часы пробили двенадцать, аплодисменты стихли, а донья фон Бруск снова смотрела на Сафи. Она не отрывала глаз и не замедляла шага. Четыре шага за один тягучий удар колокола. Затем раздался финальный звон. Он пронесся по комнате… И все до единого огоньки в зале, в саду и на пристани зашипели и погасли. Бал погрузился в темноту.
Эдуан все еще был за стеной, когда погас свет.
Он заглядывал то в один глазок, то в другой, но не терял из виду ведьму Истины или запах ее крови – даже когда она перестала танцевать, чтобы проследовать к императору Хенрику.
Эдуан знал, что произойдет.
А девушка явно не знала. Никогда прежде он не видел, чтобы кровь отхлынула от лица так быстро, и на короткий миг Эдуан почувствовал жалость. Быть захваченной врасплох таким известием…
Но если Эдуану удалось разобраться, что происходит, то она должна быть очень глупой, если не сделала то же самое, а глупцы часто получают то, что заслуживают.
Когда Эдуан наблюдал за девушкой, которая кружилась в обнимку с Леопольдом, волоски на его руках встали дыбом. А затем и на затылке.
У него было достаточно времени, чтобы догадаться, что дело в магии, и даже определить ее разновидность – магия огня, – перед тем как свет погас.
Гости начали вопить и паниковать – такие же беспомощные, как и большинство знатных людей.
