— Да. — Сначала Найман удивился, но затем снисходительно посмотрел на меня. Это был его шанс вернуть инициативу, утраченную после моих слов о фрактали. — Разве вам не сообщили, в каком она сейчас состоянии?
— Да, Наоми проходит психохирургическое лечение, — проворчал я. — Но это не объясняет, почему она у вас в двух экземплярах.
— Ну…
Найман оглянулся на Прескотт, показывая, что дальнейшую информацию он может раскрыть только с юридической санкции. Адвокат прочистила горло.
— Центр хранения психической информации получил от мистера Банкрофта распоряжение постоянно держать по одному клону его самого и его ближайших родственников полностью готовыми к загрузке. Пока мисс Банкрофт проходит лечение в психиатрическом центре Ванкувера, обе её оболочки находятся здесь.
— Банкрофтам нравится чередовать оболочки, — со знанием дела произнес Найман. — Так поступают многие наши клиенты; это позволяет более бережно обращаться с оболочками. При правильных условиях хранения человеческое тело способно на весьма значительную регенерацию. Кроме того, мы предоставляем полный набор клинического лечения для серьёзных повреждений. За очень умеренную цену.
— Не сомневаюсь. — Отвернувшись от последнего резервуара, я усмехнулся. — И все же голову, размозженную выстрелом из бластера, вы восстановить не сможете, не так ли?
Наступила неловкая пауза. Прескотт стояла, уставившись в потолок, а Найман стиснул губы чуть ли не в точку.
— Я нахожу ваше замечание нетактичным, — наконец сказал директор центра. — У вас есть ещё какие-нибудь вопросы по существу, мистер Ковач?
Задержавшись перед резервуаром с Мириам Банкрофт, я заглянул в него. Даже сквозь толстое стекло и мутный гель видневшиеся нечёткие формы излучали чувственность.
— Только один вопрос. Кто принимает решение, когда менять оболочки?
Найман бросил взгляд на Прескотт, словно опять испрашивая санкции.
— Я получаю указание о перезагрузке лично от мистера Банкрофта. Это происходит каждый раз после того, как оцифровывается его мозг — если особо не оговаривается обратное. В последний раз такого распоряжения не было.
Чуткие антенны моего подсознания, воспитанного в Корпусе чрезвычайных посланников, уловили нечто: какую-то мелочь, зацепившуюся за другую мелочь. И всё же пока рано говорить о чем-то конкретном. Я огляделся вокруг.
— Система наблюдения отслеживает всех, заходящих в центр?
— Естественно, — холодно подтвердил Найман.
— В тот день, когда Банкрофт ездил в Осаку, здесь было много народу?
— Не больше чем обычно. Мистер Ковач, полиция уже просмотрела записи. Честное слово, я не вижу смысла…
— Будьте добры, уважьте мою прихоть, — произнес я, не глядя на него. Прозвучавшие в моем голосе интонации чрезвычайных посланников остановили Наймана как щелкнувший рубильник.
Два часа спустя я смотрел в иллюминатор другого автотакси, оторвавшегося от взлетно-посадочной площадки «Алькатраса» и поднявшегося над заливом.
— Вы нашли то, что искали?
Я посмотрел на Оуму Прескотт, гадая — ощущает ли она переполняющее меня отчаяние? Мне казалось, я научился сдерживать внешние проявления чувств своей новой оболочки. Однако мне доводилось слышать о том, что адвокаты вживляют себе тончайшие датчики, регистрирующие малейшие изменения характеристик человеческого сознания. (Это позволяет определить состояние свидетеля, дающего показания в суде.) И здесь, на Земле, я бы не удивился, узнав, что в прекрасную чёрную голову Оуму Прескотт вставлен полный набор инфракрасных и ультразвуковых сенсоров анализа тела и речи. В четверг, шестнадцатого августа, в склепе Банкрофтов подозрительного было не больше, чем во вторник днём на рынке Мисимы. В восемь часов утра Банкрофт пришел в сопровождении двух работников центра, разделся и забрался в подготовленный резервуар. Сотрудники удалились с его одеждой. Через четырнадцать часов из соседнего резервуара вылез сменный клон, покрытый гелем, взял полотенце у другого сотрудника и зашел в душ. За это время не было произнесено ничего, кроме пустых любезностей. И всё. Я пожал плечами.
— Не знаю. Я ещё не могу точно сказать, что именно ищу.
Прескотт зевнула.
— «Полная абсорбция», да?
— Вы совершенно правы. — Я пристально посмотрел на неё. — Вы знакомы с Корпусом чрезвычайных посланников?
— Немного. Я занималась системой судопроизводства ООН. Нахваталась терминологии. И что вы уже успели абсорбировать?
— Только то, что очень много дыма поднимается там, где, по словам властей, нет никакого огня. Вам приходилось встречаться с лейтенантом полиции, ведущей это дело?
— С Кристиной Ортегой? Разумеется. Вряд ли я когда-нибудь её забуду. Мы целую неделю каждый день до хрипоты орали друг на друга.
— И какие у вас впечатления?
— Относительно Ортеги? — Похоже, Прескотт была удивлена. — Насколько я могу судить, она хороший полицейский. У неё репутация очень крутого человека. Отдел по расследованию нанесения органических повреждений — самые твёрдые ребята в полиции, так что заслужить подобную репутацию весьма непросто. Ортега вела расследование достаточно профессионально.
