Пазл сложился, когда очнулся сам Сергей. Он дико испугался того, что не умер. Ещё гаже пришёлся тот факт, что его руки перевязали, а самого присоединили к
В этой неравной схватке Сергей умудрился даже содрать с шеи перевязку, частично. Толстуха и первая медсестра налегали на ноги, третья пыталась связать свободную руку. Коленами он неистово брыкался и отбивал им бока, изворотливая, как змея, рука не поддавалась связке. Вскоре подбежали два мужчины в бирюзовых формах. Они подоспели женщинам на помощь и впятером (аспирантка с ужасом наблюдала за этой картиной) стали одолевать. Болезненный приём локтём в предплечье сделал Сергея весьма недееспособным, да и силы стали покидать его. Этаперазин был насильно введён в тело, конечности стали неметь и перестали сопротивляться. Он заснул. Такого в детской больнице давно не бывало.
Приезжала мама. Разговаривать с ней не хотелось — она плакала. Для неё это был удар. Её вид угнетал, мешалась противная теория и собственная чудовищность. Совесть работала на убой.
Она плакала, видя натуго перевязанного по рукам и ногам сына, которому даже поход в уборную заменили кроватным мочеприёмником. Да — мерзко, да — ущербно, в нём она видела собственные недостатки, она считала себя ужасной матерью. Её всё-таки выгнали. Она обещала принести что-нибудь перекусить. Врачи запретили покупать что-либо для пациента, ибо идёт обеззораживание крови. Ему выделили персональную вахту, теперь он был под неусыпным дозором. Каждые три часа кого-либо к нему приставляли. Его возненавидели за сверхурочные сотрудники медперсонала. И не зря, он четыре раза пытался выбраться и в трёх случаях текла кровь из-за смещения катетера. Вырваться, конечно, он не смог. Несколько раз Алёна Витальевна приходила, одна. Её голос изменился, она что-то тихо говорила, он не отвечал. Что-то рвалось наружу, но он загонял это куда поглубже. Мама хотела посидеть рядом, он лаял на неё и гнал прочь. Она оставляла немногочисленные гостинцы. Молча вставала и уходила. А потом он плакал, горько плакал, проклиная себя. Он не мог поступить по-другому, он был узником.
Медсёстры кидали в его адрес едкие колкости, поучали, в их упрёках и порицаниях не было сострадания. Это было невыносимо. Каждые опущенные минуты и часы, про которые не сказано ни слова, являлись настоящей китайской пыткой. Он сходил с ума от скуки, у него ехала крыша, он начинал куковать, петь, кривляться, нести всякую чушь, лишь бы ему всадили очередную дозу нейролептика и седативного, чтобы он отрубился. Его разум стал его же тюрьмой, единственный узник которого — он сам.
На шестой день к нему пришли какие-то высокие плечистые мужи-санитары, его под надзором многих врачей стали развязывать, Сергей сразу же начал брыкаться, как только его полностью освободили. Два санитара оказались не такими просточками, один делал удушающий, второй вводил Этаперазин. Сергей от бессилия и собственной беспомощности только ругался и плюнул санитару в щёку.
Пару раз он просыпался в машине скорой помощи, но сила введённого препарата одолевала его.
Полноценно он протрезвился, когда оказался уже на металлической койке, ему втюхивали поношенную, но чистую одежду из пижамных старческих штанов и рубахи без трети пуговиц. Он не сильно понимал, что от него хотят, быстро переоделся и принялся спать дальше. Проснулся от шума.
В палате он был не один. Это была большая комната с двенадцатью койкам и стёклами с решёткой, дверей у неё не было. Напротив входа в палату сидел в халате грузный мужчина лет пятидесяти. Там же близко и уборная без ручки на металлической двери.
Сергей ощутил себя связанным, сразу же начал громко спрашивать, где это он находится. Какой-то старик начал ему в ответ горлопанить: “Дом пионеров, а ты сам, внучок, не видишь?”
— Заткнулись! — рявкнул на них грузный мужчина, его здесь все называли Потапыч. Имени и фамилии у него как будто и не существовало.
Его, конечно, Сергей не мог увидеть, потому что был связан и пройтись по палате не мог, так как тот сидел на кресле в коридоре.
— Где я? — спрашивал Сергей уже тише.
Никто не отвечал, он повторил громче.
