“Подумать только: иметь старших братьев. Один скончался по своей глупости, а второй… А у неё ведь могло больше никого и не остаться. Было два брата, а стало ни одного. Каково ей будет жить тогда?” — Колязина пробрало до дрожи, он мог всё опошлить и теперь, но пошлять нечего. Страдания: свои, чужие, общечеловеческие. Его теория строилась на удовольствии и гормонах счастья, а страдание упоминалось вскользь, на то были свои причины. Его пример наглядно показал, что лучше сладкая ложь и неведение, чем худая правда. Он не хотел верить в то, что он был прав. Пусть лучше он сошёл с ума и всё придумал, чем тот гадкий мир будет таким, каким его открыл он сам, воспользовавшись призмой науки и рационализма, что повлекло Сергея в ад. К сожалению, он думал не раз и о том, что он, как гордец и себялюбец, мёртвой хваткой вцепился в свои рассуждения, в которых он находил подтверждение собственной уникальности, отличности от стада; он приписал себе роль мученика и из гордости и тщеславия хотел показать, как жалко существование, потому что эта сверхидея, оказавшаяся непреложной истиной для самого себя, была его своеобразным Ковчегом Завета и Святым Граалем48, которому он воскуривал фимиам.49 Сергей не мог до конца себе это объяснить. Пытался. А потом просто остановился, умыл руки, и бросил затею. Не зачем это объяснять, а слепо копаться в поисках мифического знания, чтобы упоить своё самолюбие, было уже пройденным этапом, к которому возвращаться не хотелось.
К нему подошли и родители. Они что-то говорили, но то уже совершенно не имело значения. Его не стали ругать и обвинять. Он не всё уничтожил. Ещё можно взрастить новое поле на старом месте, где горела его сущность, разум и душа. Пепел — хорошее удобрение для новых ростков и пришло время их сажать. Пришла весна…
В середине сентября Сергей Колязин был выписан из клиники. Выйдя за пределы больницы, он ожидал узреть глобальные изменения, но мир его огорчил, всё то же самое, только теперь уже желтеющее и более холодное.
Через адаптацию в два дня дома был укомплектован рюкзак, Сергей снова ступил на старую тропу. Он перевёлся в новую школу, в одиннадцатый класс, чтобы закончить старое и начать новое. Создаётся ложная иллюзия волшебного исцеления, но его не было. Предстоял целый пласт работы, не стоит полагать, что больница его вылечила. Ещё очень много чего предстоит проделать, чтобы спастись. Очень много. Другие никогда не увидят и не оценят этого труда, но он был, и если он не бесполезен хотя бы для одного, то значит, это делается не зря, и старания не тщетны. Вопросы бессмысленности бытия никуда не исчезли, и никто не даст ему ответа. Однако шоры сняты. Теперь он ступил на первый шаг трудного и тернистого пути к возвращению…
В саду уже ничем не пахло. Лёгкая морось окропляла лица холодом, эти невидимые капельки ниспосланы откуда-то сверху, созданные серым тоскливым небом, возвращённые на землю покаяния. Шума не было.
Закончилась служба, то было причастие, обедня или около того. Немногочисленные люди стали один за одним выходить из расписного храма, построенного только в начале века. Прошло не так много времени, прежде чем священнослужитель, облачившись в ничем непримечательный костюм, выскочил на улицу из бокового выхода, поглядывая на часы. “Ещё сорок пять минут в запасе, на такси приеду, да ещё и ожидать придётся” — думалось ему в тот момент. Здесь он пошёл по большей части из-за того, что не любил он мимо убогих проходить, которые сидят у главного входа. Не дать — плохо, хотя и с одной стороны ничего в этом такого нет. Кто знает, что у них на уме? Одни хлеба не видят, другим же любым способом до дешёвой дури добраться. Сейчас этим он себя обременять не хотел, это вопрос без правильного ответа.
Быстро ступая по плитке, он живо добрался до бокового выхода со двора церкви. Там на бетонной оградке сидел притупившийся мальчонка, а рядом женщина в алом платке стояла. Картина была притягательная, мимо пройти не удалось по следующей причине:
— Отец Сергий! — воскликнула женщина.
Священнослужитель от неожиданности остановился в метре от выхода и на таком же расстоянии от носительницы алого платка.
— Да, чем могу быть полезен?
Он заметил, как на него смотрят полные горечи глаза мальчонки, ему на вид было этак лет тринадцать или четырнадцать, но взгляд был очень тяжёлый. Даже священнослужителю, видавшему многое, стало немного не по себе.
— Отец Сергий, мы специально приехали в эту часть города для того, чтобы попасть к вам на службу и поговорить с вами.
— В самом деле?
— Понимаете, проблема у нас, у меня, у моего сына, у Ильи. Страшное что-то случилось, не хочет жить и как втемяшил себе в голову, ничего толком не рассказывает, говорит, что всё равно жизнь, это
Отец Сергий посмотрел на подростка, потом на мать, а затем на часы, однако пришлось отвечать.
