— Надо же, могли бы написать на электронную почту, там на сайте, согласовать встречу как-нибудь. А то так вылавливать не слишком результативно, могли бы и прогадать.
— Я смотрела на ваш график, но у вас он занят на несколько дней, а поговорить надо сейчас.
— Там был телефон организации, через него можно было узнать мой номер и позвонить.
Женщина не нашлась что сказать на это, то ли не захотела, то ли не могла. Продолжила на свой лад.
— Можете, пожалуйста, поговорить с Ильёй. — в её глазах можно было разглядеть самое настоящее отчаяние, хотя держалась она как могла.
Священнослужитель был в некотором смятении. У него скользнуло живенькое нежелание заниматься чужими проблемами, которое ещё с начала разговора он не мог ухватить.
Над их головами пролетела тёмная птица, не то грач, не то ворон. Она, видимо, сорвалась с водоотводной трубы храма, чтобы отправится по своим делам. Ветер почти не шумел, где-то сзади слышался разговор двух медленно шагающих старушек. Внутри священнослужителя появился чёрный клин, и будто врос куда-то глубоко внутрь, дотронулся до хрупкого и пушистого, но не осмелился повредить, отпал вниз и исчез.
Хотел помочь, но чувствовал, что сейчас не в состоянии это сделать хотя бы в меру своих сил. Он мог конечно дать общие советы и отделаться за пять минут, но от матери и сына излучалось что-то недоброе, даже очень страшное. Ему казалось, что его вынужденная халатность могла стать последней; этакое самое последнее злобное непонимание этого мира, после которого не далеко и до…
— Что ж, Илья, давай поговорим с тобой, — отчеканил отец Сергий, судорожно пытаясь не смотреть на часы.
Мать легонько припихнула сына к священнослужителю. Тот в походке был совсем слаб, взгляд мутный, как у наркомана. Шёл крайне неохотно.
— Давай пройдём на лавочку за церковью, а мама твоя здесь подождёт, ты не против?
Священнослужитель отвёл мальчика на задний дворик, где находилось небольшое кладбище. Там располагалась у тёмно-зелёного облупленного заборишки под навесом косая жёлто-деревянная лавка без спинки. Они опустились на неё.
— Что случилось в твоей жизни, Илья? — спросил священнослужитель.
— Я жить не хочу, этот мир — грязная вонючая яма. Я не хочу в нём тонуть. — его голос дрожал.
— Почему ты так решил, ты же не всегда так считал, верно?
— Тогда я не знал, какой это отвратительный мир.
Отец Сергий немного призадумался, и сказал:
— Ты же не веришь в Бога?
Тот молчал, а потом промямлил:
— Не знаю.
— Ничего страшного, Илья, я не собираюсь тебя принуждать, потому что принуждать верить — это не вера. Просто скажу тебе, что тем, для кого Бог есть, будет проще преодолевать невзгоды и тяготы пути. Самому богу то не так уж и нужна вера в себя самого от людей, которые родились по его закону. Это нам нужна вера в него и помощь тех сил, которых понять не можем. Расскажи, почему мир для тебя стал таким плохим?
— Люди умирают, все умирают, зря живут и пропадают, и ничего нет там. Они гниют в земле или их прах разносят по ветру. Они гадкие, гадкие! — речь заблудшего дрожала, ещё немного и он начнёт всхлипывать, слёзы давно уже текли.
— Были те, кого ты знал, и которых больше нет с нами?
— Да. Мой дед, жуткий пьяница был, и сдох, некрасиво сдох. Я на похоронах его был, мне его не жалко было. Но он жил, был, что-то делал, и раз — его нет. А ещё умерла моя собака — Крекер, я знаю, что её подарили моим родителям, когда я ещё не родился. Мы столько всего с ней… Ас… И вот: её больше нет. Она спала тогда очень много и не ела ничего, и умерла. Это было четвёртого августа прошлого года. Зачем жить, если всё равно умрёшь?
— Полагаю, чтобы оставить после себя какой-то след, желательно хороший, так будет лучше многим, а не только тебе одному.
— Жизнь дрянь.
Покачивались из стороны в сторону лютики возле могилы. Гранит заляпан грязью. Священнослужитель нарочно пытался не смотреть на часы, но они предательски приковывали к себе внимание.
— У тебя что-то очень пошло не так?
— Я не знаю, мне просто плохо.
— У тебя ничего не болит?
— Только голова, а физически я здоров.
— Не в порядке ты, но очень сложно сказать, что с тобой, и как помочь, может стесняешься чего-то и сам того стыдишься, никому не рассказывая.
Тот в ответ промолчал, но этим и выдал правдивость догадки.
— Можешь не говорить, что именно, скажи, ты себя виноватым чувствуешь?
— Как это?
— Вину за происшедшее или происходящее, за материнскую скорбь, за своё состояние такое, чувствуешь вины печать на себе?
— Нет, не знаю. Я не виноват.
— Но кто-то же или что-то виновато, особенно, если у тебя не болезнь физическая.
— Мир виноват.
В этих словах отец Сергий опять заподозрил хождение по кругу.
— А можешь ты допустить возможность, не обязан, конечно, чтобы простить это миру?
— Нет, я не понимаю ничего. — плакал мальчонка.
Окольные вопросы не помогали и нужно было спешить, поэтому отец Сергий спросил прямо:
— Скажи, Илья, сильно ли тебе так не хочется жить, что ты готов её преждевременно закончить?
Он опять не ответил, и было ясно, что это означало.
— Ты чувствуешь, что неоткуда не получишь помощи?
