Вифлеемская Звезда полностью

Улыбки, лепестки цветов, ожидания под окном, серенады, стихи, неловкие прикосновения, нежные взгляды, поцелуи в метро, оставленные письма, прогулки под звёздами, непринуждённый смех, воздушные шары, голуби, закаты и рассветы вместе, глупости и наслаждения друг другом — вся эта романтика со свойственной ей пафосом и красотой разложилась в какое-то утлое, прогнивающее нечто, которое восстало и засияло своей отполированной незыблемостью, что-то наподобие арматуры или прутка из стали. Кажется, по сути, тоже самое, но уже совершенно другое. Все эти глупые поступочки и геройства, в основе всех их лежит один из компонентов перакты. Не будь перакты, кто бы красовался перед девушками прыжком с отвесной скалы в воду, или хвастался своей силой? Особенно, когда адреналин для этой же самопрезентации делается из дофамина. От этого некоторые любят пощекотать себе нервишки на тарзанке или в комнате страха. Это всё произрастает из одного и того же.

У Сергея было какое-то неприятное чувство. Он хотел обладать самоконтролем, избавив себя от влияния перакты. Хотя бы, он выкинул из себя горечь от безответности. Уже не мало, если разобраться.

Однако, вместе с триумфом, он чувствовал ещё кое-что, нечто смутное, что стояло всегда побоку, и чьё присутствие почти никогда не занимало его ум до нескольких последних лет. Он ощущал, будто это что-то невесомое, что в последние месяцы было в тени и на виду одновременно, как будто стало ускользать. Медленно скатываться к углу, вон в ту дырку. Затягиваться, как зацепившаяся штора или карниз, всё тащиться куда-то вниз. Кажется, что ничего, а всё же чувствуется, что не просто всё так. Он словно держится за это, но совсем не крепко, а номинально, оно волочится и монотонно тащится из его рук по пространству в угловую дырку. Вот-вот выскользнет, а он ничего и не делает. Краюшек остался. Всё, оно сползло вниз, придавить ногой? Нет. Ничего. Осталось только проследить, как этот край засосётся в дыру. Так и произошло. В ушах стоял звон хрусталя и оркестровых тарелок. Если задуматься, спонтанный бред, обычная рутинная канитель, пурга, если угодно. И да и нет. Бой литавр приводил в сознание.

Он смутно представлял, что сейчас будет происходить. Стал часто размышлять над действиями себя и других. Контролировать свой разум и выяснять, чем руководствуются другие люди, поступая так или иначе. Размышлял над тем, что на самом деле такое “любовь”, “дружба”, “красота” и “счастье”.

На одном из последних уроков литературы Марина Олеговна Соловей рассказывала про «серебряный век» русской поэзии. Центральный план в её речах занял Владимир Маяковский. Она им восхищалась и не скрывала этого. Было довольно скучно, Сергей рассматривал надписи, выгравированные на стульях. Ничего там, правда, сверхинтеллектуального найти не представлялось возможным. По идеи, нужно было делать конспект из восторженных слов Марины Олеговны, но на практике этим занималось от силы человека четыре, даже Шостакович и Щедрина не делали этого.

— … Характерный стиль записи для лирики Маяковского, это “лесенка”. Он писал “лесенкой”, отчасти потому, что тогда платили построчно…

Обрывки фраз долетали до уха Сергея, он умаялся и стал слушать, что говорит училка, которая привила ему интерес к чтению, а потом же убила его, хоть и косвенно.

— … Маяковского часто критиковали за грубый текст своих произведений, он не был вылизанным поэтом и не слыл почитателем традиций, в этом можете убедиться сами. У него есть много стихов, где он позволял себе нецензурную лексику…

“Что особенного, чего она так его превозносит? У него даже рифма не везде есть. Разве это профессионально?” — дивился Колязин. Смотрел на парту и вспоминал лучшие надписи, что видел на школьной мебели. Среди них такие шедевры, как: “здесь чудовищно прикончили лучшие годы моей жизни”, “врата в империю зла — кабинет 31”, “под партой тебя ждёт сюрприз” или “Мой отец — террор, моя мать — анархия”.

— … Маяковский был поэтом-футуристом, он воспевал прогресс и ценности революции. Несмотря на политический подтекст, его стихи не редко были о природе и любви, часто писал детям…

Он смотрел на хвостик Инессы, теперь он был уже далёк от прошлого. Его жизнь круто изменилась. “Что теперь будет? Как дальше быть? Надо заняться будет чем-то полезным. Хотя, что считать полезным? Что есть польза? Термин, придуманный людьми?” — вились сомнительные мысли как змеи.

— … Сильнее, чем Владимир Маяковский, пожалуй, женщину не любил никто из писателей. Его единственной возлюбленной была Лилия Брик. История их любви была своеобразной и закончилась ничем. Он посвятил ей некоторые свои стихотворения…

Маяковский Сергею Колязину не нравился. Он не видел в его поэзии таланта. Он его не понимал. Стих про облако, или про лошадь. Какая-то ерунда. Ему надоело это слушать.

— Марина Олеговна, мне кажется, вы переоцениваете роль Маяковского.

Её слегка возмутило высказывание ученика, но она была рада, что хоть кто-то подаёт признаки жизни в этом классе.