Вифлеемская Звезда полностью

«Дофамин правит балом» — красовался заголовок на одной из страниц в дневнике. Это уже не в какие ворота не лезло. Тянуло блевать от природы вещей. Особенно от себя. Доподленно нельзя изобразить, какие чувства испытывал при этом Сергей, но по ощущениям их отдалённо можно было бы сравнить с марионеточной куклой, которая подняла свою голову и увидела нитки и руки кукловода. Его мир красочной фанеры стал рушиться, а главное — из-за чего? Ценности уничтожались одна за другой. Это хуже, чем узнать краткий сюжет фильма вместе с концом и всеми поворотами, который ты собирался посмотреть. Это было гаже, гораздо гаже. То, что ты любил и лелеял превратилось в продиктованное чьей-то невидимой рукой потягивание ниточек.

Он не марионетка! У него есть воля, в конце концов, подчиняться зову гормонов и инстинктов или нет — решать ему. Великой болью отдалось в нём то знание, что за каждым мало-мальски мотивированным поступком лежал один из компонентов этой вездесущей перакты. Дофамин — и есть мотивация, он же и награда. Все его мечты, чаяния, надежды, цветы плодотворной работы — всё это под пинками этого самого гормона. Его желания и интерес к жизни был всего-навсего наличием стабильной порции дофамина. Сергей противился этому естественному, но животному и слепому процессу, от этого сопротивления у него болела голова. Например, вспоминая Инессу, на выделившуюся порцию перакты у него возникала ответная реакция отвращения, и вместо сладострастного восхищения получалась лишь глухая боль и чувство ощущения тех цепей, в которые заковано его бренное тело.

Домочадцы не понимали, почему Сергей постоянно ходит подавленным, часто ноет и говорит, что жизнь дрянь. Почему есть не хочет, отшивает мать и сестру, почему не выполняет минимальные обязанности по дому.

— Что с тобой случилось Сергей? Ты сам не свой? — спрашивала обеспокоенная Алёна Витальевна.

Она села к сыну на кровать и положила руку рядом с его головой.

— Мне плохо. — скупо отвечал Сергей, он был в самом преддверье тяжелейшего психологического кризиса.

— Что-то болит?

— Не так мне плохо. — еле выдавливал сын, морщась от показной озабоченности. Так ли бы она интересовалась здоровьем сына, если бы в ней в своё время методично не высвобождались дозы окситоцина? Конечно нет, он был бы для неё чужим, как любой другой ребёнок, который никогда не удостаивался ласки со стороны Алёны Витальевны, только потому что существует на свете.

— Душа болит?

Сергей уже и не знал. Он никогда не был ярым потворником воинствующего атеизма, скорее он просто разуверился, что существует добрая высшая сила, поэтому он даже и не сомневался, что у каждого человека есть душа. Что-то такое сакральное внутри, что неподвластно науке, что отличает людей от животных. После недавних исследований человеческой природы и себя лично он засомневался в этом понятии.

— Можешь и так называть.

— А причина какая?

Сложно сказать, да и что тут скажешь: “Мама, я только что понял, что все наши отношения, это продукт гормонов. Твоя любовь — гормоны и плод социальной ответственности, который в своё время тоже сформировали для максимальной рационализации получения перакты. Вся твоя жизнь сформирована их воздействием, а твои чувства — не более, чем действия нейронных клеток. Твои труды — напрасны, ты всё равно сдохнешь, как и я. Скажи, что это не так, и мы вместе посмеёмся, как здорово мы себя обманываем”, это? Сергей осознавал, что у него уже свистит кукушка, но что с этим теперь поделать? Становиться немым рабом эндокринной системы — так себе перспективка. Быть послушной слугой-марионеткой как другие?

— Не знаю. — слабо говорил он.

Ему противен был разговор с матерью, ведь, как оказывается, увлекательная беседа тоже сопровождается выбросами дофамина, который был ему так мерзок.

— А ты подумай. Мы же переживаем.

“Эту песню я знаю, если бы не гормоны, то тебе было бы на меня наплевать”. — плевался желчью мысленно сын.

— Я не знаю, просто плохо. — тихо отвечал он.

— Скажи пожалуйста, это из-за меня ты таким стал?

С новым мировоззрением Сергея в мире вообще теперь не существовало виноватых. Но даже в рамках современного общества Алёну Витальевну было сложно обвинить в случившемся, а если и влепить ей ярлык виновницы, то их тогда уже можно было вешать кому угодно.

— Нет. Ты не виновата.

— Хорошо. — сказала она, посидела молча и ушла.

Просто ушла на кухню. “Обалдеть мать! Сама не виновата, проблема не моя, хата с краю — ничего не знаю”. — оклеветал Алёну Витальевну сын.

Что от неё ждать, она, по факту — бесплатная домработница и ответственная за ряд важных для жизнеподдержания функций себя и своих детей. За свои заслуги получает перакту. Иначе зачем ей заботиться о ком-то? Её желание взращивать детей, не что иное, как практически никому неизвестные психоактивные вещества.