Я третий день ничего не передавал в эфир — заранее подготовленные репортажи закончились, а тратить время на установку оборудования не хотелось. Даже в лисийской экспедиции я соблюдал предельную осторожность: время от времени подкапливал репортажи, по два-три дня не выходя в эфир, так что Брэдстрит вряд ли догадается, в чем дело. Впрочем, рано или поздно он все поймет — тут уж ничего не поделаешь. Срываться на Хребет я не собирался — надо кого-нибудь расспросить, наверняка узнать, что люди еще там. Да и темно уже — в любом случае идти некуда. Я сел на глиняные ступеньки барака, достал передатчик, проверил местонахождение корабля. Все еще в пути — прибудет через день. Так где же экспедиция? Что это, проклятие сработало? Загадочное исчезновение команды археологов?
Репортажа об этом в любом случае не напишешь, так что пришлось набросать пару колонок об Эвелине Герберт, единственной участнице экспедиции Говарда, с которой я не успел познакомиться. Она присоединилась к группе после того, как я уехал на север делать репортаж о резне. Брэдстрит говорил, что она красавица. Ну, то есть вообще-то он настаивал, что она — самая прекрасная женщина на свете, но это потому, что мы с ним, застряв в Хамсине, распили бадью джина, разлитого в бутылки из-под колы.
— У нее лицо, как у Елены Троянской, — утверждал он. — Краса, что в дальний путь подвигнет…
Он так и не договорил: залитые джином мозги не соображали, что же такое грандиозное может двинуться с Колхиды.
— Даже Римлянин без ума от нее!
В это верилось с трудом.
— Да нет же, серьезно! Он осыпает ее дарами — даже свою бею отдал, упрашивал переселиться в его дом, вот только она не согласилась. Видел бы ты ее!
Принять такое на веру мой разум отказался, но материал для репортажа был неплохим. Я обозвал это «самой романтической историей века» — и датировал сообщение предыдущим днем. Но что же придумать на сегодня?
Я обошел все дома в поселке. Кругом по-прежнему царила мертвая тишина. Б-р-р! Напоминает Хамсин после резни. Что если истерическое «скорее!» Лако каким-то образом относилось к Римлянину? Что если Римлянин узнал о сокровище и решил ни с кем не делиться?
Накропаю-ка я статейку о Комиссии. Как только возникают споры по поводу археологических находок, созывается Комиссия по древностям — спорщиков берут измором, пока они не поднимают лапки кверху. Относятся к Комиссии гораздо серьезнее, чем она того заслуживает. Однажды ее даже созвали, чтобы решить вопрос о праве владения планетой, когда раскопки обнаружили, что так называемые аборигены высадились на корабле несколько тысячелетий назад. Комиссия весьма серьезно подошла к проблеме — хотя это было все равно что обсуждать требование неандертальцев о возвращении права владения Землей. В общем, четыре года выслушивались свидетельства обеих сторон, после чего объявили перерыв для ознакомления с кипами свидетельских показаний и предоставили сторонам самостоятельно выяснять отношения. С тех пор прошло уже десять лет, а к рассмотрению дела Комиссия так и не вернулась. Но в репортаже об этом рассказывать ни к чему. Я представил Комиссию воплощением археологического правосудия, строго, но справедливо наказывающей зарвавшихся хапуг. Может, это отвлечет Римлянина от идеи расправиться с экспедицией Говарда и загрести себе сокровище — если, конечно, он ее уже не реализовал.
Кругом по-прежнему не наблюдалось никаких признаков жизни. Что бы это значило? Я сделал еще один круг по деревне, боясь наткнуться на гору трупов за одной из дверей. В отличие от Хамсина, никаких следов разрушения здесь не было. Никто никого не убивал — может, все собрались у Римлянина и делят сокровища?
Попасть в обнесенный высоким забором дом было не так-то просто. Я тряхнул ажурные чугунные ворота. Незнакомая бея вышла на улицу — зажечь соляриновую лампу лучами закатного солнца. Вряд ли она слышала, как я ломился в ворота.
Возраст бей определить сложно — ростом они с двенадцатилетних детей, темные волосы не седеют, а черные зубы не выпадают. И тем не менее эта была немолода. Черное одеяние вместо сорочки — значит, она у Римлянина на хорошем счету, хоть я ее и не помнил. К тому же ее руки покрывали следы хранитовых укусов — либо она слишком любопытна, даже для беи, либо лет ей немало.
— Римлянин дома? — окликнул я.
Она, словно не слыша, повесила фонарь на крюк изнутри ворот и смотрела, как занимается огнем лужица солярина на дне.
— Мне Римлянин нужен, — громко сказал я. Похоже, она туга на ухо.
— Нет. — Плоское лицо беи было бесстрастно. Интересно, она имеет в виду, что никого нет дома — или ей впускать никого не велено?
— Римлянин дома? — повторил я. — Мне нужно с ним поговорить.
— Нет.
С другой беей Римлянина получилось гораздо проще: подарил карманное зеркальце — и лучший друг на всю жизнь. Но ее тут не было — а значит, нет и самого Римлянина. Но где же он?!
— Я журналист. — Я протянул ей свое удостоверение. — Вот, покажи ему — он наверняка захочет со мной поговорить.
Бея посмотрела на удостоверение, провела грязными пальцами по гладкой поверхности и перевернула.
