Я положил пакет в изолированный фольгой кармашек, где обычно хранились запасные аккумуляторы для передатчика, и, подавив желание вымыть руки, снова подошел к койке.
— Где он? Здесь?
Она опять попыталась покачать головой. Я уже научился понимать ее жесты, но все равно жалел об оставленном в машине трансляторе.
— Нет. — Она закашлялась. — Не здесь. Дома. В поселке.
— Он дома? Точно? Я там сегодня был — никого не видел, кроме какой-то беи.
Она вздохнула — словно зашипела свеча, задуваемая ветром.
— Дом. Скорее.
— Ладно, — сказал я. — До темноты постараюсь обернуться.
— Скорее, — повторила она и снова закашлялась.
Выбрался я тем же путем, которым проник внутрь, предварительно уточнив у беи, куда все-таки подевался Римлянин.
— Север, — ответила она. — Солдаты.
Это могло означать что угодно.
— Он отправился на север? Его нет дома?
— Дома. Сокровище.
— Но он не здесь? Точно?
— Дом, — сказала бейка. — Солдаты.
Пришлось мне признать поражение. В обтянутом пластиком закутке я помедлил. Стоит ли искать Говарда, Лако или еще кого-нибудь, прежде чем отправляться назад в поселок, к дому Римлянина? Солнце уже почти село, вот-вот стемнеет. Вдобавок рисковать нельзя — пакет с посланием жег карман. Совсем некстати, если Лако, разгневанный вторжением, меня здесь задержит. В джипе я смогу прочесть послание — и возможно, пойму, что здесь происходит. Римлянин и правда может быть дома — отправившись на север, он не оставил бы здесь свою бею.
Я выбрался через знакомое отверстие, торопливо пересек открытое пространство и, укрывшись за выступом, вытащил фонарик, чтобы не провалиться в какую-нибудь яму. В черной расщелине я остановился перевести дух и решил прочесть послание — пока доберусь до джипа, того и гляди стемнеет. Света уже осталось так мало, что без фонарика не обойтись. Я вытащил из-за пазухи сумку с посланием.
— Назад! — заорал кто-то у меня над ухом. Я вжался в расщелину, словно бея Эвелины в стену палатки. Фонарик, выпав из руки, закатился в яму.
— Назад! Не трогать! Я сам!
Я осторожно приподнял голову и взглянул вниз. Похоже, слои лавы сыграли со мной акустическую шутку. Вдали, с другой стороны огромного тента, едва различимый в сгущающихся сумерках, стоял Лако в сопровождении двух приземистых фигур в белом — кажется, сухундулимов. И тем не менее голос его звучал так четко, словно он рядом со мной.
— Я сам его похороню. Просто выкопайте могилу.
Могилу для кого? Присмотревшись, я увидел голубоватый предмет на песке — тело, завернутое в пластик.
— Римлянин прислал вас охранять сокровище, — сказал Лако. — Вы обязаны следовать моим приказам. Как только он вернется…
Дальнейшего я не расслышал, но его слова явно убедили сухундулимов. Они попятились, а затем повернулись и побежали прочь. Хорошо, что их скрывала темнота — от их внешности мне всегда становится не по себе: под кожей на лице и на теле сухундулимов явственной проступают корявые узлы мышц. В своих репортажах Брэдстрит описывает их как рубцы или вспученные следы от ударов плетью, но он просто с приветом. На самом деле кажется, что под кожей клубками свернулись змеи. Римлянин еще выглядит более или менее — икры и ступни его обвиты набухшими мускулами, словно ремнями сандалий римских легионеров, как написал Брэдстрит в одном из репортажей. Собственно говоря, за это Римлянин и получил свое прозвище, а вот лицо у него почти нормальное.
Римлянин. Он, скорее всего, дома, раз Лако сказал: «Как только он вернется». Ни Лако, ни охранники не смотрели в мою сторону, так что я тихонько распрямился и перелез через выступ, стараясь не шуметь — на случай, если странная акустика срабатывает и в другую сторону.
На западе по-прежнему было достаточно светло — дорогу все еще видно. Я раздумывал, не остановиться ли на полпути, чтобы в свете фар прочесть послание, но решил, что не стоит — если Лако заметит свет, то догадается, что я был в палатке. Лучше доехать до поселка и прочитать записку под каким-нибудь фонарем.
Я ехал без фар, пока еще что-то было видно на расстоянии вытянутой руки, а когда наконец включил, обнаружил, что чуть не врезался в стену, которой была обнесена деревня. На ней не было зажжено ни одного фонаря. Я припарковал джип, пожалев, что не могу въехать на нем в деревню.
На заборе Римлянина по-прежнему висел фонарь — там, куда его повесила бея. Он был единственным источником освещения в деревне, в которой все так же стояла тишина, как после резни. Может, все узнали, что лежит в койке внутри пластикового купола, — и сбежали, как те охранники-сухундулимы.
Я подошел к воротам. Фонарь висел слишком высоко — не снять. Похоже, мне не удастся прочесть послание, укрывшись где-нибудь в переулке. Главное, чтобы Римлянин меня не увидел — вряд ли ему понравится, что кто-то вскрывает его письма.
Прислонившись к стене, я достал сумку с посланием.
— Нет, — сказала бея. В руке у нее по-прежнему было журналистское удостоверение — изрядно погрызенное по краям. Наверное, она весь день просидела на ступеньках, пытаясь выковырять голографические буквы.
— Мне нужен Римлянин. Впусти меня. У меня для него послание.
