— Нет, Хейз. — Папа решительно опустил тряпку в ведро. — Мы — колония первого поколения, и если правительство будет продолжать в том же духе, останемся такими навсегда. Стрептококк препятствует нашему развитию, вынуждает нас бороться за существование. Промышленного развития мы обеспечить не можем, мы даже не в состоянии уберечь от ранней смерти детей — они даже школу закончить не успевают. Мы здесь уже почти семьдесят лет, Хейз, а вы — наш первый выпускной класс.
— Но ведь антибиотики можно просто сбросить с орбиты, без всякой посадки? — спросила я. Тут же вспомнился малыш Уилли, который метался по огромной кровати, плакал и звал маму. — Инфекцию можно навсегда искоренить. Почему никто не принимает никаких мер?
Папа наклонился над ведром, пахнущим серой, и обмакнул тряпку в жидкость.
Сейчас он скажет, что ничего не поделаешь, что невозможно производить антибиотики, не имея фильтров, центрифуг и реагентов, которых правительство никогда нам не пришлет. Я думала, он скажет, что нам отправляют лишь те промышленные изделия, которые никак нельзя разобрать на части, что основное достоинство поливальных машин, с точки зрения правительства, в том, что их нельзя преобразовать в оборудование для производства антибиотиков. Но отец усердно обрабатывал ствол персика. Наконец он ответил:
— Мы станем колонией второго поколения, Хейз. У нас будет, чем торговать, и никакое правительство нас не остановит. Они отправляют нам именно то, что нам сейчас нужно, но даже не догадываются об этом.
Я опустилась на колени и тоже опустила тряпку в пахнущий серой раствор.
— Когда я впервые попытался вырастить персики, Хейз, я взял обычные персиковые косточки, которые привез с Земли. Я держал их в чанах с питательным раствором, и некоторые из них прижились и даже зацвели. Тогда я скрестил их с другими, которые тоже выжили. Ты помнишь, Хейз, как оранжерея была полна персиковых деревьев?
Все еще стоя на коленях, я недоверчиво покачала головой — такое невозможно даже представить, ведь у отца ни для чего не было места, даже для маминых гераней.
— Я вывел сорт с такими качествами, какие, на мой взгляд, были необходимы: толстая кора выдержит нашествие рыжих муравьев, короткий ствол лучше противостоит ветрам… Только вот генная инженерия была мне не под силу — оборудования ведь никакого! Поэтому я просто скрещивал самые перспективные деревья с теми, которым удалось зацвести. Я знал, для чего я их вывожу, но не догадывался, что получится в результате. Кто же мог предположить, что они вырастут такими… мелкими и кривыми…
Папа не смотрел на деревья. Он смотрел на меня. Ему на ботинки стекала беловатая жидкость с тряпки.
— Разные люди приезжают сюда на заработки: некоторые из них становятся поселенцами, другие — нет, в зависимости от их генетического кода и разрешения эмиграционной службы. Мы считали, что мама… Ее генетический код почти такой же, как у мистера Фелпса, а он никогда не был носителем стрептококка. А я за все эти годы подхватывал его лишь два раза. Вот мы и решили, что если расхождения столь малы, значит, все должно быть в порядке… Но с людьми нельзя обращаться так, как с персиковыми деревьями. Люди смертны… Все, что у меня осталось, — сказал он, выжав тряпку на землю, — это жалкий корявый персик… И ты.
На следующий день мы выкопали вокруг деревца узкий ров и заполнили его сухой глиной и соломой, для того чтобы сдержать нашествие рыжих муравьев. Больше папа ни о чем не рассказывал, и я ничего не могла прочесть по его лицу.
А через день мой тест показал отрицательный результат. Я сидела, уставившись на ярко-красную бумажку, и размышляла: «Как же так вышло, что мне никогда не становилось ни жарко, ни холодно, и почему в детстве я ни разу не подхватила стрептококк? Но ведь мистер Фелпс умер от скарлатины. Мистер Фелпс, который был похож на меня и тоже никогда не чувствовал холода. А мамин генетический код почти такой же, как у него».
Я побежала к нашему деревцу, путаясь в колосьях созревающей пшеницы. Папа стоял рядом с ним и рассматривал один из персиков. Плод не увеличился в размере, но уже немного порозовел.
— Как ты думаешь, накинуть на дерево сетку от моли? — спросил он. — Или еще рано?
— Папа, — сказала я, — от нас тут больше ничего не зависит. Думаю, все дело в семени.
Он улыбнулся, и его улыбка сказала мне то, чего я так боялась.
— Именно так мне и говорили, — сказал он.
— Я невосприимчива к стрептококку?
