— Генетический код твоей матери почти такой же, как у мистера Фелпса. А я лишь два раза подхватывал стрептококк. Мы предполагали, что наши генетические возможности почти равны, а после того, как ты родилась, убедились в этом. — Папа смотрел сквозь меня, как в тот день, когда мы увидели объявление о карантине на заборе Сомбры. — Я сделал для нее все, что мог. Я всегда помнил, что она ни в чем не виновата, что я сам привез ее сюда и обрек на эту жизнь, что только я виноват в том, что думал о ней так же, как о своих персиковых деревьях. Она превратила Френси в оранжерейный цветок, которому никогда не выжить самостоятельно. Мама обращается с тобой, как с падчерицей, а я не упрекаю ее в этом, потому что уверен: ты выживешь, что бы она с тобой ни сделала. Я позволил…
Он замолчал и провел рукой по груди.
— В оранжерее есть тайник с пенициллином, купленным на черном рынке… для Френси. На это ушла вся выручка за урожай. — Отец посмотрел в сторону фермы Турильо. — Думаю, пора отправить тебя к Мамите. Ей требуется помощь по хозяйству, вот ты и поможешь, — сказал он и отправил меня домой собирать вещи.
Стояла ужасная жара. На полпути через поле лоб у меня покрылся испариной. «Под персиковым деревом будет прохладнее», — подумала я и повернула назад. Но вокруг вдруг сгустился туман, плотный, как розовое облако, и стало холодно. «Согреюсь в оранжерее», — решила я и, задрожав, повернула к дому.
В оранжерее я упала и выбила одну из опорных стоек. «Френси заметит, — подумала я. — Френси меня найдет». Я попыталась подняться, ухватившись за край чана, но не устояла, зато порезала руку. Кровь закапала в питательный раствор.
Френси увидела, что оранжерея сильно провисла с одной стороны и побежала в дом за помощью, так что нашла меня мама. Она долго стояла надо мной, Словно не зная, что делать.
— Что с ней? — спросила Френси, стоя в дверном проеме.
— Ты дотрагивалась до нее? — спросила мама.
— Нет, мам.
— Правда?
— Конечно! — Ярко-голубые глаза Френси наполнились слезами. — Может, позвать папу?
Мама опустилась рядом со мной на колени и положила прохладную руку на мою горячую щеку.
— У нее скарлатина, — сказала она Френси. — Иди домой.
Меня положили на большую кровать в дальней спальне.
Я пыталась натянуть на себя все одеяла, но стало так жарко, что я скинула их и вновь заметалась в лихорадке. Меня бил озноб и родители принесли одеяла даже из спальни Френси.
— Как она? — спросил папа.
— Лучше не стало, — ответила мама без испуга в голосе. — Температура не падает.
«Интересно, эпидемию отменили?» — мелькнуло у меня в голове.
— Я позвонил районной сестре.
— Зачем. Она все равно ничего ей не даст. И «Магассар» не вернется.
— У нас есть пенициллин.
«Неужели они смотрят друг на друга, как в тот день, в оранжерее, только схватившись за спинку кровати?» — подумала я.
Мама дотронулась до моей щеки прохладной рукой.
— Нет, — тихо сказала она.
— Хейз умрет без антибиотиков, — произнес отец чуть слышно.
— Пенициллина больше нет, — ответила мама холодно. — Я дала его Френси.
Какая-то мысль билась в моем сознании. Я попыталась ее удержать, но не смогла. От озноба у меня зуб на зуб не попадал. Боль в груди обжигала, как пламя. «Надо прижать боль, и она утихнет», — подумала я, но рука, обмотанная бинтом, белым, словно положительный тест, оказалась неподъемно тяжелой.
Мамита сказала мне тогда, чтобы я шла домой и проверилась. Я так и сделала, и бумажная полоска побелела. Что-то тут не так, потому что инкубационный период слишком короткий, а я заболела только через месяц.
«Но я ведь уже была нездорова, — мелькнуло у меня в голове. — Мы с Сомброй возвращались из школы, Сомбра еще спросила, не заболеваю ли я, и такое же пламя в груди буквально согнуло меня пополам. Должно быть, я уже тогда заразилась».
Медленно, постепенно я собирала разрозненные обрывки мысли в единое целое, но мне было так холодно! А ведь раньше я никогда не мерзла. В тот день, перед выпускным, Сомбра наклонилась ко мне и спросила: «Чувствуешь, какая я горячая?» Она тоже была больна, как и я, — но мне удалось выздороветь.
Я попыталась вытащить руку из-под одеял и вновь затряслась в лихорадке. Рука все еще была невероятно тяжелой, но я все-таки приложила пальцы к ямке между ключицами и все нажимала, и нажимала. Тело потихоньку выпрямлялось, плечи расправились, словно растягивая боль, которая начала уходить. Потом я встала и надела выпускное платье, неловко застегивая пуговицы забинтованной рукой. Я ослабела от высокой температуры, но чувствовала себя лучше, немного лучше.
Папа стоял около нашего дерева и швырял персики на дорогу. Они подпрыгивали, ударяясь о затвердевшую глину, и откатывались к забору соседей.
— Папа! — воскликнула я. — Не надо!
Казалось, он меня не слышал. Вдалеке в облаке пыли дребезжала поливальная машина. Папа сорвал с дерева твердокаменный персик, и, едва не раздавив его, швырнул в сторону поливалки.
— Папа, — снова позвала я.
Он яростно замахнулся, словно хотел бросить персиком в меня. Я удивленно отступила.
