О пропаже контейнера Перстень узнал раньше Долгорукого. Битый жизнью, Илья Самойлович при всей своей любви к сыну понимал, что на него нельзя целиком полагаться в серьезных делах. Поэтому во время операции с контейнером Сынка подстраховывал один человек. Увы, в тайну арсенала был посвящен слишком узкий круг лиц, и среди них невозможно было выбрать профессионала на все случаи жизни. Вот и человек, подстраховывавший Сынка, при всей своей преданности Перстню имел лишь смутные представления о методах наблюдения и контрнаблюдения. Хряща он заметил слишком поздно, и когда завел машину, тот уже пропал из виду. Тогда он помчался в арсенал и после долгого ожидания понял, что Сынок здесь уже не появится. Убедившись, что Сынок жив, но находится в крайне подавленном состоянии, человек немедленно связался с Перстнем.
Илья Самойлович по-прежнему находился в одной из лучших московских клиник. Болезнь оказалась слишком серьезной. Воспалилась правая почка, и, несмотря на проводимую опытными специалистами интенсивную терапию, ситуация медленно, но верно приближалась к критической. Отслуживший свой срок орган пришлось удалять. Как это часто бывает у немолодых людей, операция явилась слишком тяжелым испытанием для уставшего за долгие годы непрерывной работы сердца. В этом смысле состояние Ильи Самойловича врачи оценивали как прединфарктное. Не могло быть и речи о возвращении домой в течение нескольких недель. Однако и прикованный к постели Перстень был в курсе всех происходящих в Глотове событий.
Известие о пропаже контейнера едва не отправило его в могилу. Илья Самойлович отлично знал, что такие проколы обычно заканчиваются ликвидацией непосредственных исполнителей. Но, во-первых, в нем еще теплилась надежда, что с контейнером ничего не случилось, а во-вторых, даже в случае его пропажи он рассчитывал убедить Долгорукого не трогать сына. Ведь в руках Перстня был арсенал — достаточно весомый аргумент в предполагаемом споре. А до этого необходимо полностью обезопасить Михаила от подосланных москвичами убийц.
Второй день Сынок маялся в четырех стенах. Он бы уже давно смылся отсюда, но… Не надеясь на его послушание, отец приставил человека, который должен был следить за безукоризненным исполнением приказа. По иронии судьбы охранником этим оказался Мо, что стало весьма чувствительным ударом для самолюбия Сынка. Легкость, с которой личный телохранитель превратился в тюремщика, слишком наглядно продемонстрировала, насколько призрачна власть сына по сравнению с отцовской. Сынок исходил желчью, заставлял китайца выполнять абсолютно бессмысленные дела, но факт оставался фактом — любая его попытка оказаться за входной дверью пресекалась вежливо, но решительно.
Ограниченность пространства компенсировалась неограниченным выбором развлечений. В принципе, Сынок мог делать все, что ему вздумается, но его стесняло присутствие матери, которой Перстень строго-настрого запретил появляться в Москве, и, хотя в гораздо меньшей степени, чувство собственной вины. Последнее обстоятельство подвигло его в первый день на занятие делами. Но возня с бумажками Сынку очень быстро наскучила. Он вызвонил Слоника, а до его появления с удивлением выяснил, что в Москве Мо научили играть в «тысячу». Когда примчался Слоник, они втроем уселись резаться в карты. Сынку в этот день везло. Правда, ставки были небольшие, но не в деньгах счастье. Просто Сынок органически не умел проигрывать. Побеждать же он мог сколько угодно. Поэтому игра затянулась до позднего вечера.
Наутро Сынок вновь почувствовал легкие угрызения совести. Чтобы приглушить, потребовалось около двух часов работы, после чего в голову пришла заманчивая идея поучиться у китайца шутя «вырубать» любого противника.
Мо уже успел разобраться в характере своего подопечного и наверняка понимал, что проще научить гадюку танцевать лезгинку, чем Сынка чему-то, требующему упорного, самоотверженного труда. Привитое с детства трепетное отношение к боевому искусству заставило китайца начать с азов. Сынок терпел такое издевательство над собой минут десять, после чего безапелляционно заявил:
— Хорош дурью маяться. Физкультура мне со школы надоела. Ты покажи, как чужие хлебальники набок сворачивать.
— Снасяла это, слебальники — потом, — терпеливо пояснил Мо.
— Завязывай лапшу на уши вешать. Я же слыхал: у вас в каждой школе свой секрет. Узнал его — и порядок, можно любого в два счета уделать.
— Семь сясов занясий каздий день — и уделывай, кого хосесь.
— Ну достал, — Сынок то ли в шутку, то ли всерьез, изобразил какую-то пародию на боксерскую стойку и с кулаками полез на китайца.
