Я рассмеялся над его рассказом, подумав, что мальчик вел себя как истинный сын своего отца, и постарался успокоить старика, сказав ему, что Хальвдан слишком молод для того, чтобы наградить принцессу Зою маленьким императором, как бы они ни старались, сказал также, что даже если коронационные платья и помялись, то вряд ли им нанесен серьезный вред. Но старик продолжал рыдать и стонать. Он сказал, что жизнь всех нас в опасности — его, его жены, моего сына и моя собственная — потому что император Константин прикажет немедленно всех нас казнить. Никто, сказал он, не может предположить, что Зоя была напугана тем, что ее застали с Хальвданом, потому что ей уже было полных пятнадцать лет, а темпераментом она скорее напоминала горящего дьявола, чем краснеющую девственницу, так что можно не сомневаться, что она вскоре снова начнет эту игру с Хальвданом, поскольку он — единственный, кому разрешается общаться с ней, кроме женщин и евнухов. Со временем все обязательно раскроется, итогда принцесса Зоя получит взыскание от епископа а Хальвдана и всех нас убьют.
По мере того как он говорил, я начал испытывать страх. Я подумал обо всех тех людях, которых я видел и которые были искалечены и убиты за омрачение императорского настроения в течение тех лет, что я служил в охране. Мы послали за сыном и стали ругать его за то, что он сделал, но он сказал, что ни о чем не жалеет. Это был уже не первый раз, сказал он, и он — не ребенок, которого надо совращать, но знает о любви не меньше Зои. Я понял, что теперь их ничем не разлучить и что если этому позволить продолжаться, то катастрофа постигнет всех нас. Поэтому я запер его в доме гардеробщика и пошел позвать главного офицера охраны.
Его звали Захариас Лакенодрако, он имел титул Главного Меченосца, который очень почитаем среди византийцев. Это был высокий, почтенного вида старик с красными и зелеными алмазами на пальцах, мудрый человек и умелый оратор, но хитрый и злой, как и все, кто занимает высокие посты в Миклагарде. Я смиренно поклонился ему, сказал, что я несчастлив в охране и попросил разрешения провести оставшиеся годы службы на одном из императорских боевых кораблей. Он подумал над этой просьбой и счел ее трудновыполнимой. В конце концов он сказал, что, может быть, и сможет мне помочь, если я, в свою очередь, окажу ему небольшую услугу. Он желает, сказал он, чтобы архимандрита Софрона, исповедника императора Константина, хорошенько избили, потому что тот — его злейший враг и последнее время наговаривает на него императору за его спиной. Он не хочет, добавил он, никакого кровопролития, так что я не должен пользоваться никаким острым оружием против архимандрита, а просто хорошей палкой, которая пойдет ему на пользу. Он сказал, что сделать это лучше всего за дворцовым садом после того, как вечером он выедет от императора и поедет домой на своем белом муле.
Я ответил, что я уже долгое время христианин, что избиение священника будет большим грехом для меня. Но он по-отечески урезонил меня, объяснив, насколько я не прав в своих опасениях. «Ведь архимандрит, — сказал он, — еретик и смешивает две природы Христа, что и является причиной нашей ссоры. Так что побить его — богоугодное дело. Но он — человек опасный, ты умно поступишь, если возьмешь себе в помощь еще двоих. Потому что прежде, чем стать монахом, он был предводителем разбойников в Анатолии и до сих пор способен легко убить человека ударом кулака. Только сильные люди, такие, как солдаты охраны, могут дать ему взбучку, которой он заслуживает. Но я уверен, что твоей силы и мудрости хватит, чтобы сделать это. Возьми хорошие палки и сильных людей».
Так говорил мне меченосец Захариас, обманывая Меня и вводя в грех. После этого Бог стал наказывать меня за то, что поднял руку на святого человека, потому что, хоть он и был злой, но все равно святой. Но тогда я этого не понимал. Я взял с собой двоих людей, на которых мог положиться, Оспака и Скуле, Дал им вина и денег и сказал, что мы пойдем бить человека, который путает две природы Христа. Их удивило, что понадобилось трое человек, чтобы избить одного, но, когда в тот вечер мы напали на архимандрита, их удивление пропало. Когда мы набросились на него, его мул лягнул меня, а четками, висевшими у него на руке и состоявшими из тяжелых свинцовых звеньев, он нанес такой удар по голове Скуле, что тот упал на землю и так и остался лежать. Но Оспак, хороший человек из Оланда, сильный, как медведь, стащил его с седла и бросил на землю. К этому времени мы уже разозлились, поэтому били его сильнее, чем было задумано. Он выкрикивал ругательства и звал на помощь, но никто не пришел, так как в Миклагарде, когда кто-то зовет на помощь, все спешат в противоположном направлении, чтобы не быть арестованным в качестве преступника. Наконец мы услышали топот копыт, и поняли, что это приближаются хазарские стрелки из городской стражи, поэтому оставили архимандрита, который к этому времени мог только ползти, и удалились. Но нам пришлось оставить Скуле рядом с ним.
