Вилами по воде полностью

я пугаюсь доппельгангеров и глюков,

и существ антропоморфных всяких-разных –

что ни ночь, они идут меня баюкать –

до утра вокруг кривляются и вьются

в отвратительных обличьях безобразных

воплощённых искушений и соблазнов –

их до дрожи и до ужаса боюсь я;

Дед Мороз, и ты фантом обыкновенный,

как и эти горбуны и гулливеры

из оптических иллюзий и феерий –

в красной шапке, с шоколадкой Milky Way, но

за бутылку португальского портвейна

я готова хоть сейчас в тебя поверить!..

Зажгу свечу, перемешаю карты

И погадаю на любовь и счастье –

И пусть за это карма страшной карой

Накажет — я не стану огорчаться;

Необъяснимы и волшебны чары

Лучей последних летнего заката:

Глоток александрийского муската

Согреет сердце и раскроет чакры;

Хоть нелегка любовь для предсказаний,

К тому же, карты врут — чего им верить?

Я всё равно раскладываю веер

Картинок на столе перед глазами –

И падает мне раннее свиданье –

Но я не верю карточным гаданьям..

Унылая пора, очей очарованье…

Всё в золоте. Октябрь. Грустят в моём окне

Кусты последних астр, качая головами,

Стучит по стёклам дождь в осенней тишине;

Нет больше ничего под небом оловянным;

Не выразить печаль — оттенки слов бедней

Тонов палитры тьмы, теней, полутеней,

И потому печаль не выразить словами;

И я по вечерам топлю тоску в вине –

Промокший виноград, облезлый и поблеклый,

Утративший листву, крадётся по стене

Как тлеющий огонь — глядит в окно извне,

Трепещет на ветру, размахивает плетью –

Не пой, не пей, не плачь, красавица, при мне…

Я белую сову продам с аукциона –

С ней хлопотно: поить её, кормить

И когти стричь, чесать её и мыть

Мне больше никакого нет резона;

Сожгу в огне, чтоб не смущать умы,

Таро в коробке бархатной узорной,

Сушёных змей, мышей, коренья, зёрна

И череп страшный, порожденье тьмы;

В музей отправлю Брюсов календарь,

Магические книги, гороскопы,

Хрустальный шар в царапинах и сколах,

И гримуар, и прочий инвентарь –

Мне этого всего не жаль нисколько -

Оставлю только чёрного кота…

На чердаке, таинственном и тёмном,

В шершавом кофре как из кожи Ктулху,

Средь тусклых фото тех, кого не помню,

В бумагах старых пряталась шкатулка;

Зачем открыла я потёртый купол

С цветком и иероглифом японским?

Зачем коснулась белокурых кукол,

Собачки, мишки плюшевого, пони?

Скрипя, пришла в движение сансара –

Очнулось ото сна чужое горе,

Чужая карма, тайна — писем пара

Вспорхнула белой птицей судеб горьких –

И зло и больно мой пронзила палец

Во тьме на дне дремавшая иголка.

С веранды кофейни, прозрачный как призрак,

За лентой блестящей тирренской лазури,

В закатных лучах, неожиданно близко,

Мне виден окутанный дымкой Везувий;

А тот, кого жду я в тени кипарисов

И пиний кривых, будто связанных в узел,

На фоне слепящей воды серебристой,

Бежит через патио с видом безумца –

А тот, кого жду — как мальчишка беспечный,

Взлетает по лестнице, издали машет

Рукой мне, смеётся — и кажется, вечность

Закончилась. Взгляды встречаются наши –

Я чувствую: это последняя встреча –

И рушится небо беззвучно и страшно…

Откупорить шампанского бутылку,

Перечитать «Женитьбу Фигаро»…

Сурок всё спит. В окне февраль застыл — как

Сварог всесилен и как рок суров:

Метелей и безвременья владыка

Неслышно сеет вьюги серебро –

Чудес его боюсь я — чар, даров

И вечеров в морозной звёздной дымке –

Молчит февраль. Молчит Гиперборея.

Извне ни звука. Снег и тишина.

Мелькают искры в свете фонарей, и

Я чувствую, что Бог забыл о нас –

Ни марта здесь не будет, ни апреля –

Один февраль всегда. Печаль одна…

Устав от грёз пустых и невезенья,

Дала зарок я — никаких романов,

Надежд, химер, невыполнимых планов –

Закрою дверь: ни щели, ни лазеек;

Зарок дала — но как не выпить зелье

Любовное, когда оно в стакане

Перед глазами так блестит и манит,

И радость обещает и веселье?

Но принц успел отпрыгнуть филигранно,

Когда Амур стрелял в него из лука –

И сказка обернулась мукой,

Роман — оптическим обманом,

Любовь — неизлечимой раной,

Карета — тыквой, фея — просто сукой…

Ведёт меня путеводитель

На поиск счастья словно нить –

От мест родных суровых диких

К подножьям нильских пирамид –

Планшет пусть в памяти хранит

Не жалкие мои обиды

На жизнь, но Пармскую обитель

И грешной Ибицы огни,

И населённые богами

Вечнозелёные Багамы,

Где солнце плавится в воде –

Путеводитель, мой Вергилий,

Прекрасны дали голубые –

Вот только счастья нет нигде…

Я, как все девушки в Москве,

Швея, и на дуде, и жница –

А ты, как честный человек,

На мне бы должен был жениться –

Но ты — увы — меня отверг –

И перевёрнута страница,

И остаётся удавиться

Мне после дождичка в четверг;

Без лишних слов ты предпочёл

Сбежать в последнюю минуту,

А мной подброщенный крючок

Вдруг отцепился почему-то –

Тебя, должно быть, дёрнул чёрт –

Чем долг теперь отдашь ему ты?..

Не для денег и славы, но поиска ради

замалёвывал газовой сажей Малевич

старый холст на подрамнике в форме квадрата

без какой-либо яркой детали малейшей;

то, что было всего лишь фигурой абстрактной –

без опоры, без верха, без права и лева –

непонятным мистическим образом странным