— Хочу быть перед вами откровенным. Я верил, что больше никогда не придётся вновь брать в руки автомат и отправляться на фронт. Двадцать лет назад Совет и Троебожие позволили мне вернуться домой, убеждая, что я сделал всё для победы и теперь заслуженно иду на покой… — я понимал, что мысль может свернуть не туда, и это будет стоить мне жизни, поэтому пришлось сместить акцент прямо на ходу. — Но вот настал час, когда выпадает ещё один шанс проявить свою доблесть и преданность Совету. Я обещаю каждому, кто сейчас находится на этой базе и слышит меня — мы с вами обучимся так, что от гусениц не останется и следа на всей поверхности Плутона!
Одобрительные возгласы из разных концов толпы постепенно сливались в общий одобрительный гогот. Я безумно радовался, что столь наивная речь постепенно обретала форму, и на кураже моё воодушевление помогало формулировать предложения.
— Новый призыв — это новая возможность всего человечества выбраться из долгой череды неудач, связанных с затянувшимися военными операциями. В этот раз, самый последний, мы сплотимся и единым ударом уничтожим каждую гусеницу, что планировала или уже появилась на свет!
Они аплодировали мне, а я про себя смеялся. Повезло, что они приняли эту истерику за воодушевление. На самом деле страх во мне был столь огромных размеров, что неровен час и я бы обоссался. Сначала от ужаса, потом уже от смеха.
— При сложившихся обстоятельствах я с гордостью принимаю ответственность, возложенную на меня Советом и самим Троебожием, во славу которого поведу вас к величию человеческого рода на всём Плутоне. Я считаю, что только при полной самоотдаче каждого Гражданина мы искореним насекомых с
Они посрывали с себя кители, кинули их в воздух. Молодые тела юношей блестели от пота. Они так погрузились в патриотический транс, что взмокли до блеска. Даже инструкторы визжали и свистели, а Жол выполз из своей рубки, одиноко наблюдая с высоты за всем представлением.
— Я искренне верю, что служу великой цели — установление мира на Плутоне, поэтому принимаю бремя вашего наставника. Повторюсь и напомню, что для меня честь находиться с вами в рядах Пурпурной армии. Вместе мы раз и навсегда освободим наш дом от Анухе, и Плутон будет принадлежать лишь обществу Людей. Слава Совету, слава Троебожию!
Хотелось придумать что-то ещё, но я и так ударился в самоповторы. Благо, всему составу «Вар» этого хватило с лихвой. Что-то на них подействовало отдельно. На мне не было медалей, а в общей сводке числятся лишь скромные грамоты да электронные награды. Я не был военным калекой или лицом с экранов на уроках Веры в Совет. Я — обычный рядовой Пурпурной армии, которому по стечению самых разных обстоятельств пришлось вернуться к ремеслу войны. Эта честь вызывала в молодом поколении ураган тестостерона. Перед ними живой пример величия обычного человеческого организма над природой космоса — обтянутый в кожу скелет перелетал от планеты к планете и всё ещё не растерял свою долгую историю. Солнце тому свидетель — мы выживем любой ценой, а надежда на светлое будущее действует как самый сильный и долгий в мире наркотик. Экс с ним и рядом не стоял. Тем более если кто-то более авторитетный убеждает тебя, что и раньше ты был прав…
Возгласы практически оглушали. Я выключил микрофон и похлопал сам себе. Остальные подхватили, подумав, что обращаюсь к ним. Меня это устроит, ведь неровен час, и шаткая любовь новобранцев рухнет, оставив меня за пределами заслуг Пурпурной армии. Если величие не в силе, то точно в умении приспосабливаться к самым трудным и мерзким условиям существования. Этим я и занят. Благо, сам себя не буду корить за лицемерие, ведь попросту спасаю собственную жизнь и благополучие Пим. Представить трудно, что с ней будет, если меня признают Еретиком. С таким клеймом даже на улицах Города будет стыдно показаться по дороге к изгнанию, не говоря уже об успешном участии в жизни общества. Всё ради Пим, всё ради моей любви.
Они не думали прекращать овации. Всё хлопали и хлопали. Я ощутил себя полным идиотом, якобы поверил их одобрению и чистой любви, как к старшему по званию и более опытному воину. Первый шаг я сделал тогда, когда толпа совсем вплотную прижалась к трибунам. Пришлось отступить, пот на лбу врезался в глаза, стёкший с бровей. Я смахнул их так небрежно, что чуть не оцарапался. С одним прикрытым веком попятился назад, пытаясь скрыться от потерявшей контроль толпы. Понимаю их, каждого без исключения, они только выпустились, и в юношеских телах кипит кровь, жаждущая победы прямо сегодня и ни минутой позже.
