– Ниче так нычка, да? – говорит Тащерский, нагибаясь и заглядывая мне через плечо, но видно, что момент для него волнителен. Его пальцы щелкают суставами, нос постоянно шмыгает, глаза опасливо озираются, ища скрытого подвоха. Слишком все идет гладко, в его жизни таких чудес не бывает.
Его волнение передается и мне, лоб становится влажным и мне приходится на секунду закрыть глаза и сделать глубокий вдох. Спокойно, Власова! Через пять минут все кончится и они уйдут. Собравшись с духом, я засовываю руку в образовавшееся отверстие. Шарю в темноте. Сначала справа, потом левее… потом уже судорожными круговыми движениями, ни капли не заботясь не испачкаться в пыли. Меня словно ударяет током, молния пробегает вдоль позвоночника, под ложечкой начинает ныть и сосать, но невероятный факт все-таки усваивается моим сопротивляющимся мозгом. Похоже, что в яме ничего нет!
– Э-э-э… А у вас нет фонарика? – спрашиваю я в надежде на то, что я сошла с ума, что-то случилось с моей памятью, подпол был больше того, что я помню, и чемоданчик все еще преспокойно лежит там, просто притаился где-то сбоку, где я не могу его нащупать.
– Фонарика?
– Да-да, фонарика. У меня лежит на столике на террасе, пусть ваш товарищ сходит.
Тащерский тычет прихвостня в спину.
– Слышь ты? Давай, сгоняй.
Пока Петёк петляет по дому в поисках выхода, я сажусь на пол и, не в силах смотреть на Тащерского, отвожу взгляд к окну. Тонкие занавески развеваются от ветра, а сквозь них просвечивает сияющий диск. Так и есть, сегодня, наконец, наступило долгожданное полнолуние.
– Не знаете случайно, сегодня полнолуние? – на всякий случай уточняю я.
– Чё? – удивляется Тащерский. – А оно тебе зачем?
– Да так. Просто. Я верю в знаки и приметы.
В висках, как и обычно, когда я сильно нервничаю, начинает предательски ломить и я принимаюсь массировать их пальцами.
– Приметы… – тянет Тащерский и опять шмыгает носом. – Простыл, вишь? В Москве дубняк конкретный! Это не Тай вам. Дай чтоль бумажки, не на пол же сморкаться?
Я отрываю кусок от рулона туалетной бумаги. Рука с синим ногтем берет его, утыкает в бумагу огромный красный нос и с оглушительным бульканьем выдувает полную пригоршню соплей.
– Еще дай.
Я снова отматываю бумаги, на этот раз почти полрулона. Я силюсь вспомнить, кого напоминает мне Тащерский. Кажется, человека-гору из какого-то мультфильма. А, вспомнила! Шрек! Только тот был зеленый и добрый, а этот простуженный, красный и злой…
Через минуту в гостиной раздаются шаги. Петёк радостно спешит к нам, размахивая фонариком. В последний момент, уже у входа в ванную, он задевает ногой о половой коврик и чуть не растягивается во весь рост.
– Вот, ё! Наклали тут!
– Не наклали, а наложили, – назидательно поправляет его Тащерский. – Как там на улице? Толяныч в порядке?
– В порядке, что ему станется? Спрашивает, деньги-то на месте?
– А вот это мы ща и посмотрим, – говорит Тащерский, протягивая мне фонарик.
Луч шарит, выхватывая из темноты клубы пыли, но чемоданчика по-прежнему нигде не видно. Отказываясь верить в это, я ложусь на пол и припадаю лицом к дыре. Пот капает с моего лба на шершавые доски. Но все тщетно. В яме пусто.
– Ну? – поторапливает меня Тащерский.
Поползав еще с минуту, я прихожу к выводу, что дальнейшие всматривания в темноту ничего не дадут, чертов чемоданчик от этого не материализуется. Случилось невероятное. Его там просто больше нет. В полном бессилии я сажусь на пол и обнимаю руками дрожащие колени. Виски уже не просто ломит, их намертво схватывает стальным обручем.
– Не понял. Чё расселась-то? – спрашивает Тащерский ледяным голосом.
Я понимаю, что дела мои очень плохи. Ни к черту не годятся. Просто отвратительны! Оглянувшись на окно, я лихорадочно соображаю. Прыгать в темноту и нестись куда глаза глядят по скалам? Если удастся выпрыгнуть, то, наверное, не догонят. Привычки бегать по камням у них нет. Оружия, скорее всего, тоже. Кто бы их сюда с ним пропустил через границу? Но только что я буду делать, убежав? Затаюсь до утра в горах, а дальше?
– Ты чё на окошко так посматриваешь? – говорит Тащерский, нависая надо мной.
Рука с прищемленным пальцем ложится на мое плечо. Увесисто. Очень убедительно. Насторожившийся Петёк заходит в ванную и на всякий случай приседает на подоконник, отрезая мне путь к бегству.
Я сдаюсь.
– Нету, – говорю я тихо.
– Чего нету? – не понимает Тащерский. – Бабла в нычке нету?!
Я киваю.
– Маладэц! Умничка! А вообще оно там было или это развод такой хитроумный? И в чем смысл?
– Не развод. Я сама туда его клала три дня назад. Чемоданчик, черный. С чеками.
Тащерский сплевывает на пол, его пальцы крепче сжимают мое плечо.
– Мне больно, – предупреждаю я.
– Больно?! – вдруг орет он. – Да ты, тварь, еще не знаешь, что такое больно! Если деньги через минуту не нарисуются, то ты… тебе… да я…
Петёк присвистывает и зачем-то выглядывает из окна наружу.
– Где твой мужик? – спрашивает Тащерский.
– Его нет.
– Сам вижу, что нет! Где он, я спрашиваю!
– Его совсем нет. Он погиб.
