Через минуту из-за скалы показывается, как обычно, босоногий Тхан, надрывающийся под тремя увесистыми чемоданами.
Я встаю из кресла и, сделав несколько шагов, протягиваю Тащерскому руку, но он не замечает ее.
– Госпожа Власова? – кланяется он с легкой издевкой, игнорируя Лучано и обращаясь ко мне по-русски. – Очень рад, очень рад. А где же ваш, так сказать, эээ… кормилец семьи?
Я прячу руку – пустую, оставшуюся без ответа – в карман, и с досадой отмечаю, что она дрожит.
– Его нет, – отвечаю я тоже по-русски и киваю итальянцу, что им с Тханом лучше уйти.
Ничего, успокаиваю я себя, сейчас эта компания заберет чемоданчик и удалится восвояси, ужином кормить я их не собираюсь.
Лучано с минуту топчется на месте, с неприязнью оглядывая моих посетителей и словно проверяя, не нуждаюсь ли я в его защите, но я снова киваю, что все в порядке, и, взяв Тхана за руку, он нехотя удаляется. Пару раз оглядывается на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли, но я специально не смотрю в его сторону. Нечего ему тут делать, уйдет – целее будет.
– Вот как? Значится, Самого так-таки и нет? А деньги? – спрашивает Тащерский.
Он не смотрит на меня, а пристально изучает свои ногти. Толстые, продольно-ребристые, ширина превышает длину. Я замечаю темно-лиловый, вероятно недавно прищемленный ноготь на его указательном пальце, и, словно подглядев тайный и постыдный порок, отвожу глаза.
– Деньги в доме, – киваю я на дверь.
Тащерский отрывается от ногтей и окидывает дом презрительным взглядом.
– Понимаю… Так себе построечка-то. Новую захотелось? Да вот беда, на новую придется попотеть еще. Самому. А на чужое зариться-то нехорошо-с, нехорошо-с.
Двое сопровождающих хмыкают и тоже смотрят на дом таким взглядом, будто изучают в зоопарке редкое и крайне противное млекопитающее.
Я молча захожу внутрь и, остановившись в дверях, уточняю:
– Вы за деньгами или как?
– Или как, – усмехается Тащерский и те двое вторят ему, посмеиваясь.
– Тогда идите за мной.
Компания трогается.
– Толь, а ты останься для верности снаружи, – говорит Тащерский, пригибая голову и заходя в дом, – за яхтой присмотри, а то тут голь одна, еще упрут чего доброго. Мы с Петьком вдвоем сходим. За деньгами-с, коль девушка наша не шутит.
По его нарочито грубому, издевающемуся тону я понимаю, что Тащерский тоже волнуется. Возможно, до сих пор не верит, что получит деньги.
Миновав гостиную, мы выходим в темный коридорчик. Непривычные к таким нагрузкам половицы скрипят и жалуются.
– Деньги в чеках? – спрашивает Тащерский.
Я киваю.
– Не слышу.
– В чеках. Девять с половиной миллионов, купюрами по пятьсот. Осторожно, пожалуйста, тут узко.
– Слышь, Петёк! Не зацепись плечами за домишко, а то он щас развалится. Девушке жить будет негде. Или у нее еще московская квартира не продана?
Я молча иду в ванную.
– Не продана. Я знаю, справочки уже наводил. А придется продать. У вас же не накоплено, небось, на неустоечку-то? Или накоплено?
– Какую неустоечку? – замираю я.
– Нормальную, какую еще? А вы как решили-то? Бабло забрать, месяц прокрутить где надо, всю прибыль себе, а мне отдать эти несчастные чеки, чтоб я на обналичке еще потерял? Это вы умно-с. Молодца, как говорится. Перед овца. А на фоне молодца – сам овца!
Довольный шутке, он заливается нервным смехом, скоро переходящим в кашель.
– По телефону вы не говорили про неустойку. Я ничего не знаю. У меня ровно девять с половиной миллионов и больше ничего нет.
Тащерский дружески похлопывает меня по плечу.
– А это ниче, что не говорил. Оно тебе и ни к чему мозг-то засорять. У дам от этого прыщи. А мужик твой знает, как положено. Квартирка-то ваша как раз полмиллиона стоит. Вот и отдадите ее, небось уже не впервой, знаете, как это делается. Если память еще не отсохла. Не отсохла, кстати, или освежить?
Я не верю своим ушам:
– Что?!
– Ниче-ниче. Ты, главное, не волнуйся. Это мы с мужиком твоим урегулируем. Где он сам-то все-таки? Хотелось бы поговорить по душам. Давно не виделись. А то он как бабло увел, гхе, так сказать, так след-то его и простыл. Да, Петёк? А мы ж люди, не звери. Волновались поди. Звонили ему, справочки наводили. Нехорошо-с. Надо бы теперь поздороваться хотя б чтоль? Да ты не замирай тут робкой ланью-то, иди. Время – тоже деньги, ждать поди не любит.
Петёк кивает и несколько раз дергает за веревочку, гася и снова включая верхний свет в коридоре.
– Нормальная у них тут электрика? Как еще не угорели? Ей сто лет в обед будет. Во люди живут, ваще себя не уважают!
Я захожу в ванную комнату и начинаю жалеть, что не попросила Лучано остаться. Хотя чем бы он мне помог? Главное, как можно быстрее вернуть деньги, а там, глядишь, на радостях они успокоятся и вопрос про неустойку отпадет сам собой.
– Здесь тесно, в коридоре подождите, пожалуйста.
Сев на пол, я отодвигаю таз, нащупываю щель и просовываю в нее нож. Доска легко отходит и я сдвигаю ее в сторону.
