До сих пор не знаю, правильно ли прочел надпись на немецком указателе. Конечно, с тех пор прошла почти вся моя жизнь и за это время я слышал столько названий сел и деревень, во стольких побывал городах, что мог и перепутать что-то. Но все же думаю, там было написано именно «Большие проходы».
В село, где разместился полевой медпункт, въехали, когда совсем стемнело. Выехали на окраину, к леску, и в полутьме увидел темные силуэты больших брезентовых палаток. Подводу перестало трясти. Я слышал, как ездовой кому-то говорил, что привез раненых, а тот раздраженно кричал:
— А из какой части?
— Двое из нашей, а один — не знаю. Ты из какой, сынок? — негромко спросил меня он.
— Из восьмой гвардейской дивизии, — крикнул я что было мочи, но услышал не свой голос, а какой-то сдавленный хрип.
— Он из восьмой дивизии, — повторил громче поднявшийся с подводы раненый артиллерист.
И тут же из темноты:
— Вези его в госпиталь!
Помню, как надо мною склонилось пожилое лицо ездового.
— Сынок? Говорят, в госпиталь тебя. А куда ехать, где твой госпиталь, я не знаю…
Он замолчал, ожидая моего ответа, но не дождавшись, уже с какою-то мольбой продолжал:
— Да мне ведь и в часть надо возвращаться. А то отстану от своих.
— Ссади меня, отец, — сказал я ездовому. — Дальше не поедем…
— И правда, — обрадованно согласился тот.
Я слышал, как ездовой приговаривал, суетливо спеша к большой длинной палатке:
— Сейчас я тебя, милый, пристрою.
И через несколько минут, запыхавшись, появился у подводы.
— Едем, сынок. Договорился. Тесно там, страх. Ну да ничего…
Из палатки, куда мы подъехали, вышел заспанный санитар помочь ездовому снять меня с подводы. За дорогу я совсем расклеился и уже еле передвигал ноги. Ввели меня в огромную палату. Там на соломе в два ряда лежали раненые. Между ними был небольшой проход. Меня положили прямо у входа. И я тут же провалился в тяжелое забытье.
Думал, что страшные мои ночи уже позади, но ошибся. Эта была самой тяжелой, и, наверное, если бы не сознание, что я у своих, рядом с врачами, не выжил бы. Задним числом много размышлял, почему так произошло. И приходил к выводу, что здесь есть и моя вина. Мне надо было все же самому сказать тому человеку с сердитым голосом, какая у меня рана и сколько я уже нахожусь без медицинской помощи.
Где-то к самому рассвету пришел в себя и, боясь опять впасть в забытье, выполз из палатки. Меня обдуло утренним прохладным ветерком. Смог подняться на ноги и побрел к поселку. Оступившись в небольшую ямку, свалился…
Как сквозь сон, слышал беготню и голоса вокруг. Потом меня положили на носилки и понесли куда-то. Человек в белом халате (он, видно, был фельдшер) сделал мне укол и приказал санитарам отнести меня.
Когда внесли в избу, я увидел двух поразивших меня красотою молодых людей — девушку и парня. Им было лет по двадцать пять. Белые халаты, белые чепчики на головах. Такую белизну я видел только, когда бредил. Девушка улыбнулась мне.
— Как зовут?
— Сергей… — Хотел назвать фамилию, но она тут же мягко сказала:
— Раздевайтесь, Сережа.
Снял гимнастерку, санитар стянул с ног сапоги. Уложил на стол, который стоял посредине комнаты. Слышу, как с хрустом ножницы разрезают мои бинты. Мужской голос произнес: «Охо-хо!» Молчание. Послышался тихий шепот. Затем какой-то спор. «Значит, эти двое будут делать мне операцию, — подумал я. — Наверное, муж и жена…»
Меня переворачивают со спины на левый бок.
— Вот оно, входное… А здесь вышла, — шепчет девушка. — Разрывная…
И опять я лежу на спине. Кто-то накрывает лицо марлей, и ласковый голос девушки говорит:
— Считай, Сережа… — И уже настойчивее: — Ты слышишь, считай!
Я начинаю считать, но не слышу своего голоса.
— Почему остановился? Считай! — вновь голос девушки.
И я пытаюсь считать:
— …пять, шесть… — и опять не слышу себя, а повелительный голос девушки настаивает:
— Счита-ай. — И летит от меня в глубь комнаты.
Кто-то поднимает мою руку и, опустив ее, говорит тем же расслаивающимся голосом:
— На-а-чне-ем.
Больше я не слышу голосов, и только непрерывный звон стоит в голове.
Очнулся в другой избе. Ярко светило солнце. Наверно, был уже полдень. Надо мной склонилось лицо санитара. Я лежу на носилках, а кругом койки, на них стонущие люди. От их стонов в комнате стоит непрекращающийся гул. Время от времени с койки у окна доносится клокочущий свист.
Подошла женщина в белом халате, и я тут же все вспомнил, что было со мною. Обрадовался женщине, но, увы, это была не та девушка, которая делала мне операцию.
— Почему он так свистит? — спросил я у женщины.
— А у него такое ранение, — ответила она. — Его скоро унесут… Ты уж потерпи, милок.
И правда, свист через несколько минут прекратился. Прошли санитары, один спрашивал, где стоят лопаты. Потом унесли завернутое в простыню тело, а меня переложили с носилок на освободившуюся койку.
